Гарри отвел глаза и подошел к окну, за которым синел вечер. Наши гости ушли все вместе, и теперь в доме стояла полнейшая тишина. Мы с Гарри сидели в гостиной, большой комнате с высоким потолком и мрачноватыми стенами, в которой был единственный уютный уголок: мягкий диван напротив камина. В этом большом доме меня только и привлекали что расположенные почти в каждой комнате камины.
— Да, немного неожиданно, — согласилась я, глядя на освещенную спину Гарри. — Особенно то, как она пыталась защитить меня вчера…
— Наверное, это потому, что вы виделись до этого.
— Может быть… Хорошая она девушка, Гермиона. А скажи, — на пробу спросила я, — вы встречаетесь?
Гарри обернулся, на его лице проявилось больше чем удивление.
— Кто? Э… Мы с Гермионой?
— Вы с Гермионой.
— Нет, что ты, мам! — едва ли не воскликнул он, но, опомнившись, понизил голос. — Мы с Гермионой только друзья.
В гостиную неслышно вошел котенок, ранее изучавший дом снизу доверху. Теперь найденыш был отмыт и накормлен. Как оказалось, его шерстка имела дымчатый окрас, а на лапках малыша были белые «носочки», и лишь хвостик по — прежнему оставался не толще прутика. Да еще ни одно имя не прижилось к нему.
— А мне, если честно, показалось…
Мне действительно почудилось, глядя весь день на Гарри и его друзей, что между сыном и Гермионой что — то есть, что — то особенно — неуловимое. Переглядывания, жесты и интонации как будто указывали на это. Видимо, я ошиблась…
— Жаль. Я была бы не прочь в будущем иметь такую невестку.
Гарри заметно смутился. Я рассмеялся и похлопала по дивану рядом с собой.
— Шучу! Идем ко мне.
Словно восприняв приглашение на свой счет, котенок, пока еще безымянный, шустро прыгнул на диван. И, довольно замурлыкав, бесцеремонно влез ко мне на колени.
— Эй, — притворно возмутился подошедший Гарри, — вообще — то это относилось не к тебе.
— Ладно, не прогоняй его, — улыбнулась я, притягивая сына к себе. — Он всего лишь котенок. Или ты тоже хочешь ко мне колени?
Гарри уютно прижался к моему плечу, положив на него голову.
— Боюсь, я там не умещусь. — Улыбка Гарри получилась немного грустной. — Нет уж, пусть он там остается, мне не жалко. А как его, кстати, будем называть, если он будет с нами жить?
Мы оба посмотрели на котенка, с блаженным видом прикрывшего глаза. Повадки как у настоящего короля, царя зверей. Хотя сам на льва не похож, скорее на тигра: его блестящая шерстка была полосатой, только не оранжево — черной, а дымчатой с едва заметными темно — серыми полосками.
— Может, тигром?
— Или Тигрой, как в одном мультфильме. Все — таки он не серьезный тигр.
— Тигра так Тигра, я совсем не против. Главное, чтобы ему понравилось.
Котенок лениво приоткрыл один глаз и широко зевнул.
— Ему тоже все равно, — засмеялся Гарри и потрепал его по голове. — А с Живоглотом такое не пройдет. Живоглот — это кот Гермионы, — пояснил он. — У меня есть сова Хедвиг, Хагрид подарил на мое одиннадцатилетие…
Внезапно оживленность Гарри померкла, будто солнце на небе закрыло легкое облачко.
— Что с тобой? — встревожилась я, выпрямившись.
— Да ничего особенного, — поспешил успокоить он. — Просто вспомнилось кое — что… Ну, то есть тот день, когда я узнал… все.
— Все? Что все?
Гарри заколебался, но в конце концов рассказал о том, что произошло шесть лет назад, начиная с самого первого письма из Хогвартса.
Сказать, что я была потрясена, значит, ничего не сказать. Я была в ярости. Мне со всей яркостью открылась вся подлость, вся низкость поведения семьи Дурсль по отношению к моему единственному, горячо любимому сыну Гарри! Мало того, что Петунья не хотела признавать в нем родного племянника, но и всячески ограждала от всего того, что хоть как — то касалось магического мира. Несмотря на то, что сам Гарри делал ударение на том, что больше всего ему доставалось от Вернона и Дадли, я только убеждалась в равнодушии и жестокосердии сестры.
Боже мой, Петунья, как ты могла?
— Это просто немыслимо… — прошептала я, принуждая себя приугасить яростный огонь внутри. Не хотелось, чтобы Гарри думал, что меня можно запросто вывести из равновесия, как точно подметил Северус. И даже немного завидовала его удивительному хладнокровию. Мне бы так научится сдерживать свои порывы. — И я еще простила Петунью… Да если бы я знала, на что она способна…
— Мам, но она же покаялась, — напомнил Гарри.
Я рассеянно оглянулась. Оказывается, я не заметила, как в пылу негодования поднялась с дивана и теперь стремительно ходила перед камином. Сын и Тигра внимательно следили за мной.
— Да, но это произошло столько лет спустя. Все эти годы в Петунье жила обида на меня за то, кто я есть, а перенесла ее на тебя. Так что не у меня она должна просить прощения, а у тебя.
— Сомневаюсь, что у тети Петуньи хватит смелости совершить такой подвиг, — пробормотал он, повернув голову в сторону. — В отличие от тебя, мам, я все прекрасно помню.
Да, мой мальчик, и мне начинает казаться, что все дело просто — напросто в моей амнезии. Еще неизвестно, как повела бы себя Петунья, будь я в твердой памяти.
