— Впрочем, не это меня пугает более всего, — минутная вспышка прошла, и лицо эпарха вновь приняло свойственное ему благодушное выражение. Аристократия всегда и везде разоряла демос, превращая его в чернь и доводя государство до отчаяния. И всегда находились люди, возвращавшие народу благосостояние, а государству — силу. Разве не покрылись восемнадцать веков назад крестьянские наделы вокруг Афин ипотечными камнями, гласящими, что поля заложены по ссудам? Разве не угрожали фаланги Спарты и Мегар самому сердцу Аттики просто потому, что некому уже было встать в строй афинской фаланги? Но пришел Солон, стряхнувший с народа кабалу, а за ним Писистрат, изгнавший богатейшие роды и вновь разделивший землю между земледельцами. И что? Приход персов Афины встретили не разоренным и сотрясаемым гражданской войной, но богатым и мощным городом, выставившим против врага крупнейшее войско и самый могучий флот. А случай Спурия Кассия!
— Но причем здесь это? Насколько я помню, консул Спурий Кассий был казнен по обвинению в попытке узурпации власти?
— Полно, Никита! Нам ли не знать, насколько обвинения могут отличаться от действительных проступков! Благородный консул был автором первого аграрного закона времен Республики. Его закон запрещал патрициям оккупировать захваченные у окрестных народов земли, но требовал раздавать их крестьянам, которые мечом и щитом, в строю легионов отвоевывали эти земли для Рима. Вот за это Спурий Кассий и был казнен. Но не прошло и десяти лет, как его обвинители, квесторы Кезон Фабий и Луций Валерий, ставшие к тому времени консулами, сами потребовали принять ненавистный Сенату закон. А почему? Да просто некому стало приходить на зов легионных труб. Великий Рим остался почти без войска.
Так было всегда и будет всегда. И поверь, Никита, если бы меня беспокоили всего лишь неурядицы, вызванные безудержным обогащением аристократии, я был бы беззаботнейшим из смертных. Это старое зло, и рецепты против него многократно и успешно испытаны множеством тиранов и диктаторов прошедших столетий.
— Тогда что тебя беспокоит, Константин?
— Вот смотри, Никита, ты ведь логофет Геникона…
— Бывший!
— А-а, бывших логофетов не бывает. Как логофет Геникона, ты лучше кого бы то ни было знаешь, как и откуда пополняется имперская казна. Ведь все налоги империи проходят через твои руки, не так ли?
— Ну, разумеется! А к чему ты клонишь?
— Скажи, Никита, откуда поступает в казну самый большой поток золота?
— Что за вопрос, Константин? Всем известно, что порты и припортовые рынки Константинополя — это главный источник золота для сокровищниц Буколеона. За ними идут порты и рынки Фессалоник, Коринфа, Афин, Трапезунда, Адрианополя…
— Во-о-т. Порты и рынки. Торговые пошлины и иные сборы только лишь с портовых комплексов Константинополя дают казне не менее двадцати тысяч номисм в день. В день, Никита! Сколько крестьянских хозяйств нужно обобрать до нитки, чтобы получить такую сумму?
— Э-э-э… ну, это примерно годовой сбор с 6–7 тысяч крестьянских дворов.
— Годовой, Никита! Годовой сбор с 6–7 тысяч крестьянских дворов каждый день поступает в казну с портов и рынков только лишь Константинополя. А сколько золота кроме этого до казны просто не доходит? Ведь служащие таможни, портовые асикриты, нотарии, эпопты, да те же равдухи, что следят за порядком на рынках — они все тоже хотят есть. И никто из них, ты знаешь, не бедствует. Наоборот, купить любую из должностей стоит немалых денег. Представляешь, Никита, какое количество золота покидает каждый день купеческие кошели и обретает новых хозяев? И что, можем ли мы сказать, что купечество обеднело, что оно нищенствует, влачит жалкое существование?
Перед глазами Никиты тут же предстало не менее дюжины крайне упитанных физиономий из "золотой тысячи", которые нередко бывали у него, дабы "порешать вопросы" по налогам и задолженностям. Ну, уж нет, — усмехнулся про себя опальный вельможа, — кто-кто, а эти точно не бедствуют. Константин верно истолковал его усмешку и продолжил.
— Кто-то думает, Никита, что золото добывают в каменоломнях. Ерунда! Море — вот неистощимый источник золота!
— Кхм, — смущенно откашлялся бывший логофет геникона, — боюсь, Константин, твоя последняя мысль несколько сложна для меня…
— Смотри, — эпарх вынул из ножен длинный, богато отделанный кинжал. — Толедская сталь, великолепная ковка, превосходная закалка, искуснейшая отделка… Подарок одного испанского еврея, ведущего здесь свои дела. Подобный клинок можно купить у нас не менее, чем за две с половиной сотни номисм. В Толедо ты купишь его за пятьдесят. Зато у нас за пятьдесят номисм можно купить опечатанный моей печатью тюк шелка. И продать его в Толедо за те же две с половиной сотни. Понимаешь?
— Ну, торговля…
