Пока же закончу о цензурной группе. Моей напарницей (мы работали в группе через день попарно) была Татьяна Александровна Беляева (она заведовала Отделом комплектования, но, может быть, позднее). Мы с ней дружили. Сидели мы в подвальном этаже близ конца туннеля, откуда нам приносили из ящиков книги. После нашего решения они отправлялись либо в отдел каталогизации, либо в спецхран. На время нашей работы никого в это помещение не допускали, и нас вполне устраивала такая изоляция. О прослушивании разговоров тогда и мысли не было — и мы могли говорить о чем угодно, отводя душу всласть. Мы не расходились в оценке того, что принуждены делать.
Зато о многом другом часто спорили. Мне, например, запомнился жаркий наш спор о будущем наших сыновей-подростков. Я как-то рассказывала Татьяне Александровне о своих семейных сложностях и прибавила, что извлекла из них серьезные уроки: когда мой сын вырастет и женится, я сделаю все, чтобы полюбить невестку и чтобы она видела во мне вторую мать (дочки у меня тогда еще не было). Моя собеседница, выслушав меня, пришла в негодование и с пылом воскликнула: «А я ее уже заранее ненавижу!»
Самое любопытное, что впоследствии обе наши позиции оказались реализованы: я действительно полюбила и невестку, и зятя, и они ко мне привязаны, а Татьяна Александровна дважды разводила сына с женами и навсегда испортила отношения с ним. В старости она была очень одинока.
К счастью, поток трофейной литературы вскоре закончился, и нашу цензурную группу распустили.
Из крупных политических кампаний, отметивших конец 40-х годов и так или иначе нас затронувших, я хорошо помню три: конечно, «борьбу с космополитизмом», юбилей Сталина в 1949 году и, наконец, выборы в Верховный Совет СССР в 1950 году — в организации их в нашем районе мне пришлось участвовать. Мы были лишь свидетелями происходившего тогда же первого разгрома биологической науки, нас это прямо не касалось, а о том, что и над физикой в то время нависла подобная же угроза и, не будь острой необходимости в атомном оружии, она была бы реализована, мы узнали много позже.
Вообше-то нас — ни меня, ни Павлика — не задела прямо и кампания по борьбе с космополитизмом. Его — по неприкосновенности в тот момент ядерной физики, меня — вследствие весьма своевоеменного, как оказалось, вступления в партию. Но пережили мы ее крайне тяжело. Как ни далеко зашло к этому времени наше разочарование в советской власти и всех партийных постулатах, мы все-таки не могли ожидать, что из-за столько лет пропагандировавшегося интернационализма на белый свет вылезет лицо звериного антисемита и вообще расиста.
Сначала мы даже не смогли в полной мере оценить происходящее. В нашем с мужем дружеском кругу сотрудников Института химфизи-ки (Паша Бутягин и его жена Марьяна Таврог, Лева Блюменфельд, Витя Гольданский и Мила, дочь Н.Н. Семенова, тогда еще невеста Вити, Юра Мошковский и его будущая жена Таня Антипина, еще кое-кто) было много евреев, но немало и русских. Мы были на несколько лет старше их всех, и, помню, так как тогда в этом круге было принято называть старших инициалами (Харитона называли ЮБ, Зельдовича — ЯБ), Павлика именовали тоже аббревиатурой — ДПА, что означало «Дорогой Павел Абрамович». Так вот, мы сначала удивлялись и позволяли себе саркастически острить по поводу новых явлений.
Потом стало не до смеха. В библиотеке нашей начали под разными предлогами освобождаться от евреев. Надо, впрочем, отдать справедливость Олишеву, постаравшемуся сохранить многих сотрудников, лишь сняв их с руководящих должностей, если они таковые занимали. Коммунистов эта чистка совсем не коснулась. Но пропагандистская работа по преодолению «космополитизма» шла с полным размахом. И в коллективе, разумеется, нашлось немало людей, которым происходящее было по вкусу. Словом, было тяжело, ожидали дальнейшего расширения ограничений и преследований по национальному признаку.
Той зимой у меня гостила моя ленинградская подруга Лида Анкудинова, приехавшая на какие-то курсы повышения квалификации (она работала в Ленинградском университете). И мы всерьез обсуждали, не следует ли поменять отцовскую фамилию ее дочки Лены на материнскую — с Гликман на Анкудинову. Это был первый случай, когда перед нами встал вопрос о национальной мимикрии. Впоследствии, когда расовые ограничения прочно вошли в арсенал советской власти, дети от смешанных браков неизменно становились русскими. Кажется, единственным известным мне исключением является дочка Натана Эйдель-мана Тамара.