А с другой стороны, хотя все мы были профессиональными историками, но — вот уж совершенно не предвидели, что впереди не внезапно наступившее сияющее, светлое царство современной цивилизации, свободы и демократии, а долгая дорога мучительных преобразований, всплывшего хищнического «дикого капитализма», зигзагов власти, которая не с неба свалилась к нам в белых одеждах, а лепилась на ходу «из того, что было», из того же еще вчерашнего прошлого, сформировавшего психологию и новых властителей, и всего народа. В конце концов и нас, считавших себя людьми передовых взглядов, да и бывших такими.
Немногие из нас еще до этих событий понимали, что нас ждет после слома устойчивого в течение семидесяти лет режима. Но такие люди были. 15 сентября 1989 года, за два месяца до своей внезапной кончины, Натан Эйдельман привез мне в подарок свою новую книжку «»Ре-волюция сверху» в России». Почему-то я взялась за нее не сразу, а когда взялась, еще оглушенная его смертью, прочла невнимательно. Теперь я перечитала ее, и многое в ней меня поразило. С одной стороны, показавшийся неожиданным отпечаток еще привычной манеры сочетать совершенно свежие идеи с соблюдением некоторых норм «полагающегося» в советской исторической науке — манеры, теперь уже давно утраченной. С другой — глубокий взгляд на то, что должно было ожидать нашу страну в результате «революции сверху».
Натан писал: «"Революция сверху", с одной стороны, весьма эффективна, ибо осуществляется самой могучей силой в стране — неограниченным государством, с другой — этот "плюс" быстро становится "минусом", как только дело доходит до продолжения, внедрения преобразований». И в другом месте: «"Революция сверху" по самой своейприроде соединяет довольно решительную ломку (необходимую, в частности, из-за отсутствия или недостатка гибких, пластических механизмов) и сложное маневрирование, "галсы", нужные для нормального, некатас трофического движения сверху вниз. В то же время недостаток теории, исторического опыта заставляет государство-революцию пользоваться методом проб и ошибок, определяя наилучшие формы движения». Не определяет ли первая из этих характеристик период Ельцина, эффективного в ломке старого, но не совладавшего с «внедрением», с многими неотложными коренными реформами, а вторая — нынешний период, Путина, внедряющего одну за другой назревшие реформы, но — путем маневрирования, ценой отступления от многих демократических завоеваний?
Впереди были еще годы — наполненные многими событиями годы жизни страны, теперь уже ставшей неузнаваемой, годы моей собственной жизни, с новыми моими книгами, с новыми семейными радостями и горестями. Но август 91-го стал для меня величайшей ее вершиной. Дожить до него было редкой, не знаю, за что посланной мне, удачей.
Вспоминая о нем, я могла бы сказать, как Пушкин в «Метели» о чувствах россиян после победы в Отечественной войне: «Время незабвенное! Время славы и восторга!»
На этом незабываемом моменте мне и хочется закончить свое затянувшееся повествование.