Мы вошли в большую трехкомнатную квартиру с обширным холлом (примерно такая квартира теперь у моего сына в одном из так называемых «сталинских» домов), предмет нашей тогдашней коллективной зависти. Ни у кого из работавших в Отделе рукописей не было не то, что такой, а вообще какой-либо отдельной квартиры (кроме Елизаветы Николаевны Коншиной, квартира которой в старом одноэтажном домике не шла ни в какое сравнение с этой). Все мы жили в коммуналках, а квартира Шлихтера была предметом известных тогда шуточек: «Живет как царь: квартира из трех комнат!»
Пока я осматривалась, в столовую, куда меня пригласил хозяин, вошла его жена в халате, с головой, обмотанной полотенцем. Не глядя на меня и буркнув чго-то, она шмякнула на стол горячий чайник, ушла и больше не показывалась, не сочтя нужным нормально поздороваться с гостьей и демонстрируя свое неудовольствие. Мне ясно стало, что произошло недоразумение — она заподозрила во мне объект своей ревности, для которой, увы, имелись основания. Ситуация была крайне неловкой. Я не стала пить чай, поблагодарила и ушла. Больше я с ней не виделась. После смерти Бориса Александровича Анна Ефимовна однажды позвонила по какому-то деловому поводу, и после этого мы время от времени беседовали с ней по телефону — до самой ее кончины.
Старший сын Б.А. Шлихтера Сережа окончил географический факультет МГУ и стал ученым, экономистом. Сейчас ему, должно быть, за 70. Второй сын Эрик — химик, и у моего Юры с ним возникают иногда профессиональные контакты.
Еще об одной близкой мне в те годы семье надо, пожалуй, вспомнить здесь — о Шарковых. Милена Шаркова была сокурсницей Вали Лапшиной и Ксаны Майковой, но в наш отдел пришла позже: окончив университет (где была еще Климовой), она вскоре вышла замуж и одного за другим родила двух сыновей — Никиту (в 1948) и Бориса (вероятно, в начале 1949 года). А году в 1950-м или в 1951-м еще Петр Андреевич взял ее в группу Кудрявцева. Мы очень быстро сблизились. Младший ее мальчик был всего года на полтора старше моей Маши. Начали по выходным дням вместе гулять с детьми, потом бывать друг у друга дома. Подружились мы и с мужем Милены Юрой, геологом, любившим придавать своей профессии некий романтический ореол и, кроме того, писавшим стихи.
Помню сильное впечатление, которое произвела на меня при первом знакомстве вся семья Климовых и особенно их дом. Отец Милены Борис Климов был членкором и каким-то начальником в Академии наук, мать Анна Владимировна — красивой высокопоставленной академической дамой. Они жили в огромной по тем временам четырех — или пятикомнатной квартире в известном еще до революции роскошном доме общества «Саламандра» на Сретенском бульваре. Когда я впервые вошла туда и увидела гостиную с роялем, коврами, картинами и скульптурами, то даже пленившая меня когда-то квартира Баженовых показалась мне очень скромной. Впоследствии все это великолепие постепенно исчезало на моих глазах. А последняя встреча с друзьями молодости Миленой и Юрой происходила в 1992 году в маленькой хибарке, которую они снимали в городке Маале-Аддумим под Иерусалимом.
А тогда это был барский советский дом, хлебосольный, всегда полный молодежи разного возраста (у Милены был младший брат, тогда студент). Нам нравилось бывать у них, отмечать там праздники (что было невозможно, например, у нас — в одной небольшой комнате, где жили двое детей и няня), ездить к ним в гости на академическую дачу в Луцине под Звенигородом. Нравился — до поры до времени — и какой-то особый хвастливо-жизнерадостный тон этой семьи.
Главной тайной в семье Климовых было происхождение матери — она была еврейкой! Я еще поняла бы, если бы эта тайна возникла в 1948 году, при первых проявлениях государственного советского антисемитизма. Но она явно восходила к гораздо более раннему времени. Не знаю, какая осведомленность Климова заставила его скрывать национальность своей жены, — но факт тот, что он давно именно так и поступал. На самом деле скрыть это было трудно — в довольно нейтральной красоте Анны Владимировны все же явно проступало нечто семитское. Но все делали вид, что не замечают этого. С горькой усмешкой приходится вспомнить, что уже не скрываемая, а напротив, афишируемая национальность матери позволила Милене и Юре в наше время эмигрировать в Израиль.
Ближе всех нас сошлась с ними Ошанина и впоследствии долгие годы была почти членом их семьи, особенно после смерти родителей Милены — помогала растить их детей, более всех, конечно, младшую девочку Анюту, жила у них на даче с детьми во время отпусков. Это продолжалось и тогда, когда Милена уже не работала в нашем отделе, а перешла в Музеи Кремля, где проработала до пенсии.
В Отделе рукописей она проявила себя мало: участвовала только в описании собраний рукописных книг, новых поступлений, но скоро вступила в партию и активно участвовала в так называемой «общественной жизни». По общительной Милениной натуре это хорошо ей удавалось.