Дело было так. В дни траура по Сталину в библиотеке, как и везде, проводилось общее собрание сотрудников для публичного оплакивания и выражения горя. Собрание устроили во дворе старого здания — в клубе, где впоследствии помещалась типография библиотеки. Да и там было тесно, и большинству пришлось стоять. Но это вполне подходило к ритуальному характеру действа. На эстраде уже сидело партийное начальство — и наше и районное, начальство профсоюзное, еще какие-то выдающиеся библиотечные персоны — но все они и весь зал долго ждали директора Олишева. Наконец он явился и попытался открыть митинг. Именно попытался, потому что сразу стало очевидно, что он в сильном подпитии. Вместо положенного траурного монолога получился несвязный лепет, а так как при этом полагалось стоять, то нетвердость его на ногах была продемонстрирована всем присутствующим. Он покачался, покачался и плюхнулся на стул, кто-то на эстраде взял дело в свои руки и процедуру кое-как довели до конца. История приняла скандальный характер. Результат не замедлил последовать.
Через день или два всех заведующих отделами пригласили в дирекцию, и министерское начальство (тогда еще нами руководили не из Министерства, а из Комитета по культурно-просветительным учреждениям) представило нам нового директора — Павла Михайловича Богачева, потом возглавлявшего библиотеку года четыре (я расскажу дальше о не менее занятной ситуации, ставшей причиной и его отстранения от должности).
Это был совершенно невежественный партийный функционер, уже немолодым человеком окончивший Высшую партийную школу, потом Академию общественных наук и даже защитивший диссертацию о деятельности какой-то парторганизации, где он сам и работал (не знаю, кто ему ее писал, — вряд ли он мог это сделать сам). Впрочем, он был мирный и добрый человек, старавшийся создать спокойную обстановку в библиотеке, в задачах и функциях которой он ровно ничего по существу не понимал. Мне оказалось легко с ним работать: однажды поверив в мою благонадежность, он предпочел никак не вмешиваться в совсем уже недоступную ему область рукописных материалов и раз навсегда передоверил ее мне.
Для характеристики моих с ним отношений вспомню об одном эпизоде, выразительно их иллюстрирующем. Года через два отдел приобрел собрание документов относящихся к революционному движению на Черноморском флот в 1905 году. Документы эти сохранились у П.И. Корженевского, одного из адвокатов, защищавших матросов. Они показались нам очень интересными и заслуживающими большой публикации — на целую книгу, тем более что приближался полувековой юбилей первой революции. Но в плане такой работы не было, как и денег на нее. Однако все сразу нашлось, едва я сообразила, что надо попросить Богачева стать ответственным редактором книги. Вряд ли он ее когда-либо прочел, но был по-детски доволен своим печатным трудом, дарил книгу всем, а мне предоставил еще большую свободу действий.
Хотя мы довольно долго не сознавали последствий перемен во власти, но у себя, в нашем маленьком мирке, начали такие изменения, на которые раньше вряд ли отважились бы. Так, уже в конце 1953 года мы решили выслушать мнение исследователей о работе отдела и попробовать реализовать их пожелания. Была составлена анкета, и 300 ее экземпляров разослали людям, сравнительно систематически занимавшимся в отделе. 100 анкет вернулись к нам с более или менее развернутыми ответами.
В очередном, 16-м выпуске «Записок Отдела рукописей» (1954) было помещено обращение к читателям, содержавшее подробный план совершенствования работы. Некоторые изменения были ошеломляющими по своему информационному значению: в читальном зале ввели открытый доступ к описям архивных фондов и описаниям собраний рукописных книг (и сегодня, еще через полвека, такой свободы доступа к информации о составе и содержании фондов нет не только в нынешнем Отделе рукописей, но и у большинства архивов!). Начали работу по созданию сводной картотеки фондов крупнейших архивохранилищ Москвы и Ленинграда и обещали уже в следующем году выставить ее для исследователей в читальном зале отдела. Мы замахнулись, таким образом, на давние бессмысленные ограничения в информации не только о собственных фондах, но и о других крупных хранилищах. Конечно, данные о фондах извлекались из уже существовавших к тому времени путеводителей по архивам, далеко не отражавших истинный их состав. Но сводная картотека все-таки давала ключ к поискам, которые до тех пор каждый исследователь должен был с большим трудом осуществлять сам.
Решительно изменен был порядок работы читального зала. Ранее зал, в отличие от всей библиотеки, работал только в одну смену, с утра до пяти часов дня, и совсем не открывался по воскресеньям. Людей, работавших днем, это почти лишало возможности заниматься в нашем отделе. Им оставались лишь несколько часов по субботам. Теперь мы работали ежедневно: с 9 до 23 часов, а по воскресеньям с 10 до 18.