— Видали? — сказал Кондаков, положив трубку. — Оставить в наших руках документ о своем согласии они не желают. Настояли — сами и ответите в случае чего. Ну, плетью обуха не перешибешь, — прибавил он со вздохом, — готовьте новое заключение на первую часть, на 10 тысяч рублей.
Стыдно было идти с этим к Елене Сергеевне, снова обращаться к нашим «подписантам». Но все отнеслись к ситуации с пониманием. Тревожила мысль о возможных в будущем новых препятствиях — достаточно, например, сменить директора…
Но начало было положено, архив приобретался, и 12 декабря 1967 года первую его часть привезли в отдел, что зафиксировано в книге поступлений. Краткое описание появилось в разделе новых поступлений в 30-м выпуске «Записок Отдела рукописей», вышедшем в 1968 году. Открыв сейчас этот выпуск, я вижу, что тогда Елена Сергеевна отдала нам всю драматургию Булгакова, рукописи трех романов («Белая гвардия», «Театральный роман», «Мольер») и рассказов.
Тревожные мои предположения, к счастью, не оправдались. В течение следующих полутора лет мы частями приобрели у Елены Сергеевны остальные материалы архива (собственный архив Е.С. Булгаковой тоже поступил к нам после ее кончины в 1970 году от ее сына С.Е. Шилов-ского). В составе второй части архива Елена Сергеевна передала нам и письма к ней мужа — в запечатанном конверте с условием вскрыть после ее смерти. Так и было сделано — с соблюдением всех формальностей, с подписями присутствовавших под протоколом вскрытия.
Однако приобретение архива было только началом не окончившейся и до сих пор нашей (может быть, точнее было бы сказать — моей) булгаковской эпопеи, отчасти освещенной уже мною в печати. Необходимое продолжение относится к другой, гораздо более поздней части того, о чем я вспоминаю, и к этому я еще не раз вернусь…
Последняя моя встреча с Еленой Сергеевной мне очень памятна. Она только что вернулась из Парижа, куда была приглашена французскими издателями Булгакова, и позвала в гости, чтобы поделиться радостными впечатлениями. Я была счастлива за нее: после долгих десятилетий безнадежной борьбы за завещанную мужем публикацию его наследия она не только одержала победу на родине, но стала свидетельницей его поистине мировой славы.
Когда я вошла к ней в комнату, она сидела на диване — красивая не по возрасту, элегантная, как всегда, в белой кружевной блузке, узких модных черных брючках и лакированных туфлях, а рядом с ней на диване лежал огромный, почти с нее размером, яркий разноцветный надувной мяч. Она покачивала его одной рукой и, поздоровавшись, спросила:
— Нравится? Я купила в подарок одному ребенку, а теперь не могу отдать. Как раз та декоративная деталь, какой мне не хватало, правда?
Я не могла не согласиться. А потом, рассказывая о своей поездке, она то и дело подходила к шкафу, стоявшему напротив дивана, и, вынимая одно за другим привезенные ею заграничные издания Булгакова, нежно поглаживала корешки. Так, как гладят по головкам любимых детей.
Она недолго, несколько месяцев, после этого прожила. Казалось иногда, что она ушла, так как дело ее жизни было окончено.
Перейду теперь к другим сюжетам ЬО-х годов. Одним из них было исследование того, как, когда и в каком составе поступал в Румянцевский музей архив А.С. Пушкина, впоследствии переданный в Пушкинский Дом. Раньше мне никогда и в голову не приходило заниматься выяснением этого, я полагала, что все давным-давно известно. Но неожиданно возникли новые обстоятельства и с ними — сомнения. История растянулась тоже почти на десять лет.
Как хорошо было известно, дети Пушкина начали передавать его рукописи и личный архив в Румянцевский музей (ставший потом Библиотекой имени Ленина) в 1880 году, накануне открытия памятника поэту в Москве. Письма Пушкина к жене, некогда подаренные Натальей Николаевной дочери Наталье Александровне и потом, с согласия последней, частично опубликованные И.С. Тургеневым, поступили в музей несколько позже, в 1882 году, причем они по условию, поставленному сыном Пушкина Александром Александровичем, были запечатаны на 50 лет, до 1932 года.
Существовала, однако, версия, что в музей одновременно были переданы и письма Натальи Николаевны Пушкиной к мужу. Но если сведения о поступлении писем самого поэта к жене и ограничении их использования в течение 50 лет были сообщены еще в печатном отчете музея за 1882 год, то об ее письмах к нему ни там, ни в каких бы то ни было других отчетах музея не было ни слова. Впоследствии в литературе высказывались разные суждения по этому поводу.
В самом же нашем отделе из поколения в поколение передавалась стойкая легенда, гласившая, что письма Н.Н. Пушкиной все-таки в му- зее были, но само их поступление по желанию наследников хранили в тайне. И то ли Г.П. Георгиевский вернул их потомкам Пушкина, то ли где-то спрятал в первые годы после революции, с намерением сделать это впоследствии.