Чем можно объяснить эту правку? На мой взгляд, вот чем. Единственный потомок Пушкина, с которым в эти годы имел дело Георгиевский, был внук поэта Григорий Александрович. Именно у него, как точно известно, хранилась последняя остававшаяся в семье рукопись Пушкина — «Дневник». С ним и вел переговоры о приобретении Георгиевский. Но прежде, чем они завершились, Григорий Александрович оказался на фронте и, по его поручению, в 1919 году «Дневник» продавала его жена Юлия Николаевна. Скорее всего, уже при покупке в принципе поднимался вопрос о публикации и когда он вскоре стал на практическую почву, Георгиевский не сомневался, что получит официальное согласие Григория Александровича. Хорошо известно, однако, как развивались военные события в начале 1920 года, и не удивительно, что связь с ним была потеряна.
Все это не меняет ситуации с издательскими начинаниями Румянцевского музея в 1920 году, но дает некоторые дополнительные штрихи к пониманию позиции Георгиевского. Если он надеялся на полное взаимопонимание с потомками Пушкина в отношении его дневника и писем, то нет основания думать, что он не мог рассчитывать на то же и в отношении писем Натальи Николаевны. Зачем же тогда тщательно уничтожать упоминание о них? Если же, полагая, что ГА. Пушкин исчез в пламени гражданской войны, он собирался поступать, не опираясь уже на его согласие, то не было ли еще больше оснований для решения рассекретить и обнародовать письма не только его деда, но и бабушки? Однако так не случилось.
На этих по-прежнему открытых вопросах я и прервусь в «пушкинском» моем сюжете.
В заключение еще несколько слов. В 1986 году друг нашей семьи американский историк, профессор Т. Эммонс издал в английском переводе хранящийся в Гуверовском институте (Стэнфорд, Калифорния) дневник Юрия Владимировича Готье за 1917–1922 годы[1]. Когда Терри прислал нам экземпляр, я, с интересом прочтя его, не подумала тогда о пушкинских изданиях музея в те времена. И только сейчас, вернувшись через много лет к этому сюжету, снова открыла этот том. И что же? В трагической и бурной действительности тех лет подобные мирные темы так мало занимали автора дневника, что ни одного упоминания о них нет. Между тем дневник Готье настолько откровенен, настолько противоречит элементарной осторожности, настолько обращен к судьбам всего и всех, символизирующих прежнюю Россию, что — у меня нет сомнения, — если бы имела место хоть какая-нибудь щекотливая коллизия со спасением или возвращением находящимся в эмиграции наследникам чего-либо из пушкинского наследия, то она обязательно отразилась бы в записях. У Готье не раз упомянуты все персонажи, которые могли быть к этому причастны: и Георгиевский, и Виноградов, и Романов, и остававшийся еще в 1920 году директором музея В.Д. Голицын, — но ни слова о Пушкине и хотя бы его дневнике. Мне кажется, что это еще один аргумент, разрушающий версию о хранении писем Натальи Николаевны в Румянцевском музее и исчезновении их оттуда.
1 И.С. Зильберштейн и С.А. Макашин. — В поисках рукописей Герцена. — Стенографический дневник А.Г. Достоевской.
Еще один сквозной сюжет моей работы — архив Герцена. Но говоря о нем, надо вспомнить сначала о редакции «Литературного наследства», в сотрудничестве с которой протекли все мои занятия этим выдающимся по значению архивом.
Об этой далеко не обычной редакции можно было бы написать еще один, подобный булгаковскому, «Театральный роман»: настолько сложившаяся издавна там ситуация оказалась похожа на притяжение и отталкивание двух отцов-основателей Художественного театра. К И.С. Зильбер-штейну и С.А. Макашину были вполне приложимы слова поэта: «Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой». Несмотря на это, они всю жизнь, долгие десятилетия, трудились вместе, достигнув блистательного результата, каким явились вышедшие при их жизни почти сто томов «Литературного наследства».
Но имея дело с двумя главными «литнаследниками», все время нужно было держать в уме их сложные взаимоотношения и хитросплетения. И про остальных сотрудников (они с течением времени отчасти менялись) следовало точно знать, кто, так сказать, чей, хотя в их числе были люди, ухитрявшиеся соблюдать полный нейтралитет (например, А.Н. Дубовиков).
Был один пункт, в котором приоритет Ильи Самойловича был неопровержим: основателем издания в 1931 году являлся именно он. Сергей Александрович присоединился к нему много позже, но вскоре занял в редакции такое же руководящее место. Делая одно дело, они очень редко сходились в своих предпочтениях и никогда — в поведении.
Я уже упоминала, как впервые увидела Зильберштейна: на винтовой лестнице, ведущей в Тихонравовский и Толстовский кабинеты, в разгар бурной и громкой перебранки с Петром Андреевичем. Я долго не виделась с ним потом, и в моей памяти запечатлелся прежде всего образ скандалиста.