План предусматривал, что за первые пять лет (1976–1980), помимо новых поступлений, будут обработаны 95 фондов. Любопытно теперь посмотреть, из чего складывалась эта цифра: 29 необработанных архивов, 8 архивов, имеющих первичные описи, но заслуживающих полного научного описания, 6 архивов, имеющих большие по объему «хвосты», 24 архива, нуждающихся только в незначительной доработке. По отношению к еще 16 архивам планировалась просто выпечатка описей из старого справочного аппарата (описания Музейного собрания, отчетов Музея и т. п.). И, наконец, для 20 архивов предполагалось составление окончательных описей по существующим первичным, с незначительными уточнениями.
В 1975 году план одобрил ученый совет библиотеки и утвердила дирекция. А так как в ученый совет входил тогдашний начальник Управления по делам библиотек Министерства культуры СССР В.В. Серов (занимавший эту должность с 1968 по 1985 год), то, в сущности, план был одобрен и министерством.
Надо подчеркнуть также, что к этому времени изложенная мною здесь кратко история формирования и обработки архивных фондов Отдела рукописей, объяснявшая сложившуюся ситуацию, уже давно была изложена в печати — в написанной В.Г. Зиминой особой главе «Истории Государственной библиотеки имени В.И. Ленина», изданной к столетнему юбилею библиотеки еще в 1962 году А к тому моменту, когда утверждался наш перспективный план, в производстве уже находился 13-й выпуск «Трудов» библиотеки, где печаталась моя статья «Рукописные фонды Библиотеки имени В.И. Ленина: формирование, современные проблемы, перспективы», где, наряду с теоретической постановкой вопроса, эта история тоже освещалась.
Как мог Сикорский ухитриться одновременно допустить единодушное одобрение нашего перспективного плана на ученом совете и, следовательно, нашего подхода к обработке и использованию документальных материалов, параллельную публикацию моей статьи об этом в печатном органе библиотеки, главным редактором которого он был, — и предпринимать первые шаги к компрометации нашей деятельности, я не понимаю до сих пор.
Первый шаг был таким. Летом 1974 года он поставил мой отчет на дирекции. Как всегда, была создана комиссия, знакомившаяся с работой отдела. С самого начала ее деятельности мы почувствовали, что ей предписан обвинительный уклон. Существующим недостаткам придавалось чрезвычайное значение, несуществующие выдумывались. Моя попытка апеллировать к Соловьевой — не только близкому человеку, но прежде всего нашему куратору, уже несколько лет как бы отвечавшему вместе с нами за все, что мы делали, не имела никакого успеха. Какая там близость! Она не только ни разу не поговорила со мной как друг, но уже при этом первом сигнале опасности с каменной физиономией заявила мне, что не понимает моих претензий: просто свежий глаз видит то, чего мы сами не замечаем, все нормально.
Действительно, в результате ничего катастрофического не произошло: ну, покритиковали на дирекции, подумаешь… Но я поняла, что Сикорский запасается аргументами на случай, если я не захочу добровольно освободить свое место.
Положение стало серьезным. Кто из сотрудников отдела мог быть выдвинут на мое место? Зиминой оставалось лишь несколько лет до пенсии, и близость ее ко мне была известна (теперь уже, конечно, и директору). Защитившая только что докторскую диссертацию Ю.И. Герасимова была еще старше ее и к тому же беспартийной, как и Чудакова, заканчивавшая в это время свою докторскую. О более молодых кандидатах наук, например, Рыкове или Зейфман, по разным причинам речи не могло быть. Скорее всего могли назначить Л.В. Тиганову. Именно она и стала одним из главных фигурантов описываемых далее событий. Вот почему не могу не рассказать об обстоятельствах ее появления в нашем отделе.
И.М. Кудрявцев, который к концу 50-х годов был одержим идеей создания группы из разных специалистов-«древников», начал ее сколачивать (он стремился к тому, чтобы каждую рукопись описывал с точки зрения своей специальности лингвист, литературовед, историк и искусствовед). Такая группа понемногу формировалась. Но, кроме него самого, все еще не было именно специалиста по древнерусской литературе. И тут один из его коллег (Прокофьев, кажется) порекомендовал свою ученицу Тиганову. За несколько лет до этого она защитила у него диссертацию о Симеоне Полоцком, а потом уехала с мужем в Германию, где он представлял какое-то наше ведомство.
Кудрявцев побеседовал с ней, и она ему понравилась. Меня в этот момент в отделе не было, и он не мог сразу познакомить нас. Сговорились, что она на другой день встретится со мною в отделе кадров: Кудрявцев не сомневался и в моем одобрении и полагал, что можно будет сразу приступить к процедуре оформления.