Среди прочего, мы с ним сразились по поводу копирования для Анджея Дравича материалов из архива Булгакова. Когда я сказала, что в данном случае копировались вообще не рукописи, а вырезки критических газетных статей, собранные писателем в особом альбоме, и что Дравич мог бы прочесть все эти статьи во вполне открытых газетах, Лосев вскипел: «Да, но это-то и есть ваше преступление — вы облегчили ему работу по очернению нашего строя за границей!» Воспоминание о его возражении приобрело в моих глазах особую прелесть, когда я познакомилась с докладом этого непотопляемого персонажа на прошедшей в 1999 году Всероссийской научно-практической конференции научных и архивных работников, материалы которой напечатаны в книге «Проблемы публикации документов по истории России XX века» (М., 2001). Настаивая на необходимости скорейших публикаций, он теперь пишет: «Наиболее яркий пример — это его [Булгакова] знаменитый альбом ругательных статей […] этот уникальнейший альбом сохранился в полном объеме. И он не опубликован!» И продолжает: «Разве можно полноценно показать идеологическую борьбу тех лет в сфере культуры и литературы без такого альбома?» И подчеркивает «огромное познавательное и воспитательное значение» факсимильного его издания (с. 349–350). Я видела немало прожженных циников на своем веку — но такого масштаба цинизма все-таки не припомню!
А тогда, с гордостью описав членам парткомиссии, как они (руководство Отдела рукописей — Тиганова, он сам и другой ее заместитель В.Ф. Молчанов) «массовым образом переводили на секретное хранение архивные материалы, ранее свободно выдававшиеся исследователям», Лосев завершил свой монолог приведенными мною выше словами: «Мы уже десять лет боремся со своим коллективом!»
Получив в Киевском райкоме новый партбилет, я пошла в стол учета, полагая, что должна снова стать на учет в ту организацию, где состояла прежде, в ИМЛИ. Но они заранее предупредили райком о своем отказе. Теперь я окончательно ушла из Киевского района и дальше, как и все пенсионеры, числилась по месту жительства.
После этого мне предстояла новая апелляция, уже на Старую площадь, в Комитет партийного контроля ЦК КПСС. Тут дело протекало еще любопытнее. Занималась моим делом инструктор комитета Анна Васильевна Киценко, фигура, настолько принадлежавшая «к раныпему времени», что казалась уместной в ведомстве даже не Берии, а скорее Ежова. Когда я впервые встретилась с ней, вероятно, в декабре 1985-го или январе 1986 года, то сразу поняла, что она не только не склонна смягчать предыдущее решение, а ищет лишь новый «компромат», предполагая вернуться к решению райкома. На следующей встрече она устроила мне очную ставку с секретарем парткома ГБЛ Карагодиной, принесшей пресловутое «досье» и еще разные аналогичные дополнительные бумажки. Упомяну, что, пока мы с Карагодиной дожидались в коридоре отлучившуюся куда-то Киценко, я не смогла удержаться от вопроса, как она, близко знавшая меня десятки лет, могла взять на себя подобную функцию. И та не удержалась от ответа: «Разве вы не понимаете, что нам приказали?» А через несколько минут мы уже сидели напротив друг друга за столом в кабинете Киценко и Карагодина произносила свои обвинительные речи под благосклонные кивки высокой партийной чиновницы.
Но дальше дело приняло неожиданный для Киценко оборот. В стране происходило нечто более важное, чем мое персональное дело. В феврале — марте 1986 года состоялся 27-й съезд партии, с которого уже явно началось новое время. Горбачев сделал первый шаг по своей исторической стезе. Каково было закоренелым монстрам типа Киценко принимать новые веяния, можно себе представить. Но принимать приходилось. И при следующей нашей встрече, накануне рассмотрения моей апелляции на заседании КПК, я с удивлением услышала, что она уже отбросила, как не подтвердившиеся, почти все, ею же предъявлявшиеся мне совсем недавно, факты. Хотя все мы по достоинству оценили значение съезда, я все-таки не предполагала, что он может оказать столь быстрое и непосредственное воздействие на мой частный вопрос. Зато это хорошо понимали на Старой площади.
И на самом заседании, которое вел не Соломенцев (глава КПК), а кто-то из его заместителей (не помню — кто), весь разговор со мной шел уже во вполне доброжелательном ключе. Проект решения гласил: выговор «за нарушение должностной инструкции в период заведования ОР ГБЛ», причем имелись в виду три пункта из множества прежних — копирование литографированного каталога собрания Гинцбурга, допуск в отдел Суперфина, когда он был студентом 2-го курса (а не дипломником, как полагалось), и, наконец, копирование Переверзева для X. Скотт. Я согласилась только с последним пунктом, на чем мы и остановились.
Чтобы более к этому не возвращаться, скажу, что впоследствии, в августе 1991 года я отослала партбилет по почте в свою парторганизацию, в короткой записке объяснив, почему считаю постыдным принадлежать к этой партии.