Просто жизнь полностью

Хранение. Помимо описания результатов поспешного, необоснованного и организационно неудовлетворительного перемещения фондов из Пашкова дома, они указали: «В то же время многие пороки нынешнего хранения фондов можно квалифицировать как прямое следствие халатности, непрофессионализма и безответственности сотрудников отдела, а также незаинтересованности руководства отделом в наведении порядка». На ряде примеров было показано, что «хранители отдела не знают элементарных требований, предъявляемых к условиям физического хранения рукописных фондов».

Как могу я не вспомнить, читая эти слова, о наших хранителях — Г.Ф. Сафроновой и Л.П. Балашовой? Какой бескомпромиссно требо-. вательной и строгой становилась Галина Федоровна, по натуре мягкий, добрейший человек, когда дело касалось сохранности вверенных ей драгоценных рукописей! Какой порядок поддерживала в хранилище Лидия Петровна, обладавшая почти мистическим даром немедленно обнаруживать любую случайную ошибку в расстановке рукописей по местам!

Теперь же эксперты установили, что даже в «комнате-сейфе», хранилище наиболее ценных материалов (на самом деле это громкое название вовсе не означало особых условий сохранности — хотя бы запирающейся несгораемой двери; просто отдельная комната), «картоны находятся в хаотической расстановке», что ошибочно занесенные в помещение типографии архивные материалы валяются там месяцами, что в хранилище есть рукописи без обложек, неизвестно к каким фондам принадлежащие. Наконец, «расстановка рукописей после их сдачи из читального зала в хранилище производится только 3 раза в неделю» и вообще затягивается надолго, а читатели получают отказы по причине занятости рукописи за другим читателем, на самом деле давно их возвратившим.

Реальное положение дел проиллюстрировано в Заключении примером с исследователем К.Ю. Роговым, в течение месяца получавшим путаные отказы в заказанной им единице хранения (неверный шифр, занято за другой читательницей, занято за самим Роговым). Когда же в результате письменной жалобы Дерягину он ее все-таки получил, то из значившихся на обложке 18 писем А.Н. Оленина к Н.И. Гнедичу внутри оказалось только три! Никаких объяснений по этому поводу не добились ни Рогов, ни эксперты.

Сам территориальный отрыв читального зала от типографии, да и от помещений в корпусе «Д», привел к необходимости постоянно переносить рукописи на большое расстояние туда и обратно. Их носили в чемоданах, не считаясь с механической деформацией. Никаких попыток найти другие способы не было сделано.

Акты проверки фондов после переезда не были подписаны и через год после нее. Ничему уже не удивляясь, эксперты установили, что у хранителей «пропал» такой документ, как «Книга записи выдачи рукописей сотрудникам»; понятно, учитывая тогдашнюю, весьма сомнительную репутацию многих новых сотрудников отдела, что это могло открывать возможности утраты выданных им рукописей (как показала впоследствии проверка, именно так и случилось). Однако даже не был составлен акт, никто не понес ответственность за пропажу.

Использование и научно-справочный аппарат. Эксперты констатировали: «Для работы отдела в этом направлении в последние годы характерна вполне осознанно проводимая особая политика организации использования рукописных фондов, в основе которой лежит стремление всячески ограничить доступ к фондам, с одной стороны, и всеми возможными средствами обеспечить приоритет использования документальных материалов сотрудникам отдела и близким к ним лицам и учреждениям». Выражением этой политики явились названные экспертами «беспрецедентными, незаконными и унизительными для гражданина нашей страны» «Правила работы исследователей в читальном зале ОР ГБЛ», утвержденные Карташовым в феврале 1989 года, уже в новое, так сказать, время. Они вводили такие драконовские ограничения использования фондов, каких, по словам экспертов, «не было ни в одном государственном хранилище даже в годы застоя».

Само обслуживание в читальном зале не отвечало элементарным требования. Вход был открыт даже в бронеполки, шкафы там переполнены — отчасти и потому, что рукописи не возвращались своевременно в хранилище. Сроки выполнения заказов исследователей стали просто невообразимые: на архивные документы, хранящиеся в десяти минутах ходьбы от зала, — 10–15 дней, на рукописные книги (из типографии) — от 3 дней до двух-трех недель\ Катастрофическое падение профессионального и культурного уровня сотрудников читального зала привело к огромному количеству необоснованных отказов в выдаче материалов. При малом числе мест зал работал в одну смену с выходным днем в воскресенье (хотя штат сотрудников здесь по сравнению с нашим временем, когда зал, как и вся библиотека, работал с утра до вечера, вырос вдвое), а число рукописей, которые мог заказать читатель, сильно ограничили. И это тоже было способом затруднять доступ исследователей к фондам.