Но основные помещения отдела, как уже сказано, находились в левом крыле здания. Позвонив в звонок у запертой двери с табличкой «Отдел рукописей», посетитель через некоторое время слышал приближающиеся шаги. Дверь открывалась, и читатель входил, предъявив свой билет или пропуск, полученный на основании заказа отдела в бюро пропусков на Моховой. Посетитель оказывался в так называемой проходной комнате.
На самом деле здесь располагалось основное хранилище отдела, занимавшее две большие комнаты со стеллажами. В первой из них и был проход мимо отгороженных фанерной стенкой стеллажей. С нормальной точки зрения архивиста, невозможно понять, как в таком всем доступном и пожароопасном помещении могли хранить бесценные документы и рукописи. И как можно водить посетителей через хранилище? Потом я приложила немало труда, чтобы все это изменить. Но тогда было именно так. Во второй, все-таки несколько изолированной комнате, хранились самые ценные фонды. Там стоял и темный полированный шкафчик, в котором когда-то Александр Александрович Пушкин привез в Румянцевский музей архив отца, впоследствии переданный в Пушкинский дом. Мы потом отдали шкафчик А.З. Крейну, когда он создавал свой Пушкинский музей на Кропоткинской.
Пройдя проходную, посетитель через коридор (дверь проходной снова запиралась с обеих сторон) направлялся в основные помещения отдела.
На первом этаже к ним относились комната хранителей и — за ней — читальный зал на 20 мест. Оба помещения принадлежали отделу с момента основания в 1862 году в доме Пашкова Румянцевского музея, были обшиты по стенам большими застекленными, запиравшимися шкафами и, таким образом, выполняли и функции хранилища. Гарантии сохранности в таких условиях были сомнительны. Более того: в комнате хранителей столы всегда были завалены рукописными книгами и обложками с архивными документами. Хранители оформляли выдачу и сброску, ходили взад и вперед по всему отделу, постоянно оставляя эти груды материалов без присмотра. А читатели шли через эту комнату в зал и из зала, да и просто, желая сделать перерыв в занятиях, выходили сюда, чтобы отдохнуть и побеседовать.
Самое поразительное, что ничего при этом не пропадало.
Винтовая лестница, как и в правом крыле, вела на второй этаж. Там тоже находились два кабинета, имевшие собственные наименования. Первый, тот самый, куда я пришла впервые для встречи с П.А. Зайончконским, назывался Тихонравовским. Здесь, в таких же, как на первом этаже, застекленных шкафах, хранился архив Н.С. Тихонравова и его собрание рукописных книг. Это с давних пор был кабинет заведующего отделом. Слева у стены стоял огромный, еще румянцевский, письменный стол красного дерева. За ним несколько десятков лет сидел Г.П. Георгиевский, заведовавший отделом с 1903-го до 1935 года, — его-то я и застала в тот первый раз. После кончины Григория Петровича года четыре за за этим столом сидел Петр Андреевич, а потом почти четверть века я. Еще одна достопримечательность кабинета — стоявший у противоположной стены секретер XVIII века с инкрустацией, имитировавший китайскую пагоду. Прелестную эту вещицу мы не повезли с собой, когда в 1961 году переезжали в новое помещение, и я была уверена, что наши хозяйственные службы, как я их просила, предложат его одному из подмосковных музеев дворянского быта. Увы! Потом я с изумлением и негодованием узнала, что секретер просто списали и он оказался в квартире заместительницы директора Ф.С. Абрикосовой.
Я все-таки слишком долго сохраняла почти детскую наивность в подобных вещах!
Другой кабинет на втором этаже назывался Толстовским. Когда-то, еще при жизни мужа, Софья Андреевна Толстая начала передавать в Румянцевский музей его рукописи. Они хранились в этом кабинете, и шкафы в нем несколько отличались от остальных, так как заказывались по ее указаниям. Потом она, как известно, то забирала рукописи, то возвращала их, но, как мне рассказывали, эти шкафы ничем не заполняли до тех самых пор, пока в 1928 году не вышло постановление, по которому весь архив Толстого и все вообще, писанное его рукой, должно было отныне концентрироваться в Музее Толстого на Пречистенке. Теперь в шкафах хранилось что-то совсем иное, но кабинет по-прежнему называли Толстовским.
Здесь работали сотрудники, занимавшиеся описанием архивов, — группа обработки. Именно туда ввел меня Петр Андреевич в тот день 12 февраля 1945 года, когда я впервые пришла в отдел уже на службу. С этого я и начну.
Штат отдела вообще был тогда очень маленький, но все же гораздо больше, чем до войны, когда там работало не более 10 штатных сотрудников. На условии некоторого расширения штата Петр Андреевич и принимал отдел.