Рассказ написан в 1912 году. Значительно позже та же тема будет развита в новелле «Бедный богатый человек, или Комическое чувство жизни». Унамуно считал «Простодушного дона Рафаэля» одним из самых удачных моих произведений: «так как он был мною написан легко, в один присест», в деревенском кафе, где Унамуно ждал свидания с сестрой, монахиней в провинциальном монастыре.
Когда думы уносили его в прошлое и воспоминания о минувшей любви наполняли его душу, он острее чувствовал бег времени, скольжение пустых, легких, как воздух, часов.
Те глаза! Они уже не светили ему, они остались где-то там, в туманной дали, угаснувшие для него навсегда, и эхо забытых слов звучало глухо, как за горою шум моря. И только в самой глубине его сердца что-то звучало. Шепот скрытых родников.
Жизнь была пуста, и он был один, совсем один. Один, наедине со своей жизнью… Чтобы хоть чем-то заполнить ее, он ходил на охоту и играл в ломбер. И все-таки он не был печален. Душа его была проста, и это героическое простодушие не желало знать о печали. Когда кто-нибудь из его партнеров по игре старался найти карту, чтобы забрать все взятки, дон Рафаэль обычно повторял, что есть вещи, которых искать не следует: они приходят сами. Он был провиденциалистом, то есть верил во всемогущество случая. Может быть, верил только для того, чтобы во что-то верить и занять чем-то свои мысли.
– И почему вы не женитесь? – поджав губы, спросила его однажды экономка.
– А почему я должен жениться?
– ^Может быть, тогда вы не будете ходить как потерянный.
– Есть вещи, сеньора Рохелия, которых не следует искать: они сами приходят.
– Вот именно, когда уже и не думаешь о них.
– Да, как в игре! Но, видите ли, есть причина, которая заставляет меня думать об этом…
– Что же это за причина?
– Я хочу умереть спокойно, ab intestato.[1]
– Ну и причина! – воскликнула встревоженная экономка.
– Для меня она единственно стоящая, – ответил он, смутно ощущая, что важны вовсе не причины, а то значение, которое придается им.
Сверток на пороге его дома. Он нагнулся, чтобы лучше разглядеть. Что-то шевельнулось там, внутри. Как воспоминание. Да, сверток шевелился. Он поднял его: теплый. Развернул: новорожденный. Он все смотрел и смотрел, и в сердце своем он уже ощущал не только шепот, но и свежесть пробивающихся родников. «Славную дичь послала мне судьба», – подумал он.
Дон Рафаэль вернулся домой с ружьем на ремне, держа в руках сверток. Он поднялся по лестнице на цыпочках, – чтобы то, что лежало в свертке, не проснулось, – и несколько раз тихо постучал в дверь.
– Вот я принес это, – сказал он экономке.
– А это что такое?
– Кажется, ребенок…
– Только кажется?…
– Его оставили на крыльце.
– А что же нам делать с ним?
– Ну… что делать? Очень просто: воспитывать!
– Кто будет воспитывать?
– Мы оба.
– Я? Я не буду!
– Найдем кормилицу.
– Да в своем ли вы уме, сеньорито! Прежде всего нужно поставить в известность судью, а этого – в приют!
– Бедняжечка! Нет, только не в приют.
– Конечно, хозяин здесь вы.
Первые дни ребенка из милосердия кормила соседка, но вскоре врач дона Рафаэля нашел чудесную кормилицу – молодую одинокую женщину, которая только что произвела на свет мертвого ребенка.
– Как кормилица она превосходна, – сказал дону Рафаэлю врач, – а как человек… Видишь ли, оступиться может каждый.
– Только не я, – ответил с присущим ему простодушием дон Рафаэль.
– Лучше всего было бы, – сказала экономка, – чтобы она взяла его воспитывать к себе.
– Нет, – возразил дон Рафаэль, – в этом кроется большая опасность: я не доверяю ее матери. Нет, здесь, только здесь, у меня на глазах. И не нужно расстраивать кормилицу, сеньора Рохелия, ведь от этого зависит здоровье ребенка. Я не хочу, чтобы из-за огорчений Эмилии у нашего ангелочка болел живот.
Эмилии, кормилице, было лет двадцать; высокая, стройная, чем-то напоминавшая цыганку, она ходила как курица, которую обхаживает петух. Глаза ее вечно смеялись. Невероятно темный цвет их подчеркивал рамку иссиня-черных волос, падавших на виски, как два тяжелых вороновых крыла. Яркие губы были полуоткрыты и влажны.
– А как вы собираетесь крестить его, сеньорито? – спросила сеньора Рохелия.
– Как сына.
– Да вы что, сумасшедший?
– Может быть.
– А если завтра по этому медальону, что на нем, и каким-нибудь приметам его найдут настоящие родители?…
– Настоящие родители – это я: и отец и мать. Я не ищу детей, как не ищу и хорошей карты; но когда они сами приходят… я готов их принять. И я уверен, что в таком случае родительские чувства – самые чистые и свободные: они подчинены не инстинкту, а доброй воле. Не моя вина, что он родился. Вырастить его будет моей заслугой. Нужно верить в провидение хотя бы для того, чтобы верить во что-то: это утешает, и, кроме того, теперь я смогу умереть спокойно, ab intestato: мальчик но праву наследует мне.
Сеньора Рохелия кусала губы. Когда же дон Рафаэль окрестил ребенка и велел записать его как своего сына, это вызвало смех у всей округи. Но никто не заподозрил дона Рафаэля ни в чем худом: слишком хорошо все знали его кристально-чистую душу. Экономка вынуждена была, вопреки своему желанию, примириться и ладить с кормилицей.
