— Очень, очень интересно. Разрешите, я помечу, что — где, и выпишу для редакции.
— Да, конечно. Я бы охотно отдал эти, но что-то не найду экземпляров!
— Ничего, разыщу.
«Ах, размазня! Другой бы завалил газетчика информацией… Впрочем, стоп! — я для него не газетчик!»
— Вот и прекрасно, я изучу ваши работы, Вадим Клавдиевич, и тогда… тогда мне будет легче задавать вопросы. А пока у меня всего один. То есть…
Коршунов нарочито замедлил речь, придавая ей значительность. Подозреваемый сразу дрогнул, отозвался — в воздухе зависла вибрация. Коршунов это умел слышать, а иначе бы — какой же он игрок? Только, может, слишком уж он полагался на свою находчивость, доверял экспромту, и оттого раз на раз не приходилось: то получалось вдохновенное произведение искусства, а то — сырой полуфабрикат. Но сценарий всегда был е г о. О, инициатива — великое дело!
— У меня к вам… Ну, как бы точнее сказать… — нарочито тянул он. — Мой вопрос лишен служебной обязательности, и потому…
Он имитировал легкое замешательство, давая понять, что речь может пойти о чем угодно, в том числе и об интимном.
И услышал в напрягшейся тишине новое дребезжание струны. (Ух, как вы отзывчивы, дорогой мой «ученый, биолог»!)
Собеседник уже не сидел напротив и не глядел на него сквозь свои непроницаемые очки. Он нервно двигался возле стола, что-то перекладывал там.
— Да, да, я вас внимательно слушаю.
— Так, я говорю, мой вопрос может показаться вам слишком частным, может быть даже интимным.
Человек застыл в полудвижении. Так застывает заяц, увидав охотника.
— Ничего, что я так?.. — снова затянул Коршунов опасную ситуацию и прервал себя: — Ах, черт! Меня преследует ощущение, что мы с вами где-то виделись.
В лице подозреваемого ничто не дрогнуло.
Он глянул остро, черные очки не скрывали взгляда:
— Это и есть вопрос?
И Коршунов отступил:
— Нет, вопрос иной. — И позаботился, чтоб он звучал более невинно по форме, но и пообидней: — Я гляжу на вас… ну, знаете, журналистская профессия близка к писательской, она небезразлична к человеку. То есть человек для нас не просто носитель информации.
— Ну, ну? — настороженно ждал вопрошаемый.
— Так вот, гляжу на вас и думаю: неужели вы из тех, кого можно обижать безнаказанно?
И сам почувствовал: перешел грань. Заигрался. Ведь явился по делу. От журнала. К ученому. Ученый возьмет и пожалуется. А сейчас укажет на дверь. Сорвет очки и по столу кулаком: «Вон!»
Но лицо собеседника выразило участие. (Нечистая совесть? Или просто размазня?)
— Вам, кажется, не вполне ясно было название первой публикации. — И не дожидаясь ответа: — Дело в том, что работа давняя. А тогдашняя классическая генетика склонна была рассматривать животную клетку как одноклеточный организм. Это, конечно, сделало свое полезное дело, некоторые клетки удается эксплантировать из живого организма и заставить их расти in vitro, ну… в искусственной среде. Но они как бы «помнят», что были когда-то частью целого. И взаимодействуют даже в культуре… то есть в растворе. В живом же организме, in vivo, в своей естественной жизни, они всегда несколько иные… Простите, вам, кажется, это неинтересно?
И Коршунов, сбитый с толку этой не нашедшей объяснения мягкостью, так похожей на слабость, снова вступил в зону игры.
— А как ведут себя в а ш и живые клетки в этой борьбе за жизнь?
Теперь лицо человека приняло высокомерное выражение. (Неужели она с ним целуется! Гадство, гадство какое! У него веснушки на губах!)
— Вы хотите, не задевая главной темы, приведшей вас сюда, вызвать меня на откровенность… — Голос прозвучал приглушенно, в нем была насильственная терпеливость. — Я допускаю такую возможность, но… Но у нас нет общего языка. Понимаете?
— Нет, не понимаю! — возразил Коршунов с напором. Так еще никто не смел с ним. (Ишь ты! Обидеть захотел! Другой он человек, видите ли!) — Вы считаете, я не в силах понять вас?
— Так же, как и я вас, — отозвался тот еще более смягченно.
— Чего бы так, позвольте узнать?
Человек помолчал. Видно, не находил ответа.
— Ну так что же?
— Да… Как бы вам сказать… — замямлил тот. (Ух, так и врезал бы по очкам! Что тут может нравиться?!) — Видите ли, дело в том, к а к глядишь на мир. (Ну еще бы! Черные очки можно возвести в позицию.)
— По-разному, значит, глядим?
— Разумеется. Вы напрасно сердитесь. В моих словах нет обидного. Дело в том, кому что важнее. Вы сказали про обиду… Так э т о мне не обидно.
— Что «это»?
— То, о чем говорили в ы.
— Как же не обидно? К вашей работе примазывается еще несколько человек…
— Уж не знаю как. Но это — пустое. Понимаете? Пустое. Сама работа важней.
— Ах, вы, стало быть, выше суеты?!
И тут раздался нетерпеливый стук в стену.
— Сейчас, сейчас! — затормошился этот великий философ. (Тоже боится кого-то. Интересно — кого?)
А колотили по стене, похоже, палкой, и, наконец, стук перешел в крик:
— Вадим, Вадим, Вадим! — Бесцветный женский голос говорил об измученности, о надоевшей болезни. — Вадим, Вадим!
— Простите! — сказал хозяин и скрылся за дверью.
