Умело косолапя ноги (она была спортсменкой, лыжницей) и стараясь не испачкать туфли, стала спускаться с холма. Внизу шли огородные гряды, а потом, чуть взберешься, — и площадь, гостиница, пивная, магазин — все рядом.
По соседней тропинке заскользил человек. Молодой человек в стертых джинсах, небрежном свитерке, при жидкой бороденке. Съехал по мокрой глине на ее тропу, затормозил, обернулся. Узкое желтоватое лицо. Неприятное.
Но глаза шустрые.
— Помочь?
Ей не надо было помогать, но предложение было той искренности, отвергнуть которую значит жеманиться. Она протянула руку. Мальчик — он был мальчик, и рука большая, но костлявая (слабые косточки), ухватился за ее руку и пополз вниз, увлекая за собой. Сорвался, побежал, она побежала тоже, обрызгивая его и себя и смеясь.
— Спасибо за помощь!
— Всегда рад. — Он тоже смеялся, комически разводя руки. Зубы его были белы, неровны. — А ведь вы меня не помните.
Она не помнила.
— Я так и знал.
— Не томите.
— Полянка, двадцать три.
Это был ее адрес.
— Ну?
— Клавесин. И над ним картина Нилуса, подлинник. Темный фон, огни в тумане города и дождя… А может, не города. И может, не дождя, а вечера.
Он как-то развеселился, разыгрался, слегка издеваясь над художником и, стало быть, над ней.
— Я никому не навязываю своих вкусов, — отпарировала женщина самолюбиво.
— О, простите! Это моя глупая манера изложения. Я, напротив… — И он вроде бы расшаркался на этой мокрой траве.
Как же так? Странное лицо его должно было запомниться. Может, из театра? Была у нее короткая любовь с молодым режиссером — готовила в газету материал «Поговорим о театре»… Забавное такое время и — полно каких-то юных, насмешливых и веселых пареньков. Но этого вроде не было.
— Не театр имени…
— Нет, нет, — перебил он с комическим испугом. — Меня приглашал Кирилл.
— Младший?
— А их несколько? Простите, не знал.
Они снова почему-то засмеялись.
— Так чего ж вы приходили? Ведь вы старше Кирки, правда?
— Да. Мы тогда вместе занимались семнадцатым веком. У профессора. (Он назвал фамилию. Действительно, был такой энтузиаст.)
— Ах, история!
— Как он сейчас?
— Вы не о профессоре?
— Конечно.
— В армии.
— Я знаю. Мы переписывались одно время. Сколько ему еще?
— Год. Почти год. Как вас зовут?
— Валентин.
— Валентин, вот вы спросили, не узнала ли я вас, но я совершенно уверена: мы с вами никогда не виделись.
— Это вы не видели, а я из Кирюшкиной комнаты преотлично вас разглядел. И потом, у него висела ваша фотография, вы с ним удивительно похожи!
— Что за диво? Он ведь мой сын.
Их довольно, в общем-то, несуразный разговор не был, однако, в тягость, потому что сопровождался оживлением и радостью узнавания, которая суждена не каждым двум говорящим. Он легко и хорошо смеялся, она включила привычную свою быструю реакцию и маленькие ужимочки, дававшие возможность переключать разговор и вообще своевольничать.
«Ты — пират беседы», — говорил об этом Кирка-старший. Тогда ему это нравилось. А потом? Потом, кажется, она разучилась. От усталости. Ему перестали давать работу. Разные ведь бывали в этой жизни перипетии. Он не был виноват. И она не была. Но сердился на нее, — она перестала нравиться.
— М?
— Что же, говорю, мы стоим?
— А… Да. Пошли. Меня, к слову сказать, зовут Анна Сергеевна.
— Отлично помню. И фамилию помню. И даже вашу статью об этом вот городке… и другие статьи.
— Благодарю, как говорится, не ожидал, — засмеялась женщина польщенно.
— Вы в гостиницу, Анна Сергеевна?
— Ага. А вы?
— Я уезжаю. Думал пристроиться здесь на отпуск. Что-то не выходит.
— Вы работаете?
— Разумеется.
— Где? Если не тайна.
— В биохимической лаборатории. Вам будет интересно. Как-нибудь еще раз так же удачно помогу вам спуститься с горки — уже в Москве — и расскажу.
Они опять засмеялись.
— Вы живете на горке? — спросила она в той же быстрой манере.
— Более или менее.
— А я на Полянке. Заходите.
— Спасибо. Забыл предупредить: я все понимаю буквально. Зайду.
Мальчик удалялся неровным шагом: нервные сегодняшние дети!
Пожав ей руку, он сразу посерьезнел. Неулыбчив. Хотя и смешлив. Смех набегал сразу, минуя стадию улыбки. Подвижное, неприятное лицо. Какой-то будет Кирюшка?! Каким вернется?
По склону оврага женщина взобралась на центральную площадь.
Потихоньку темнело. Наступили легкие минуты, когда улица, притихшие дома с закатными окнами, ивы и тополя, вышедшие за изгороди палисадов, скамейки под ними — все принадлежало всем. Все было соединено мягко истаивающим светом. Потом зажглись лампы в домах и на улице, жизнь пошла у каждого своя, очерченная световым кругом. Женщина заспешила в гостиницу, рано легла. Сон выплыл сразу же из-за сомкнутых век…
…Дорога (опять дорога! Но другая, и цель другая) шла через лес, у большого дуба сворачивала. У разлапых корней отдыхали, жевали хлеб, который несли завернутым в белые головные платки. Кто с нею был? Ускользнуло как-то. Но вел кто-то толковый, самостоятельный такой, покрикивал на них, глупых баб, которые всё норовили спросить дорогу у встречных. А встречные попадались; другие же обгоняли на лесной тропе — тоже спешили.
Вдалеке раздались колокола.
