— Да ничего. Переводим его в терапию. Они и окружат вниманием. Нет, я серьезно, Ася. Договорились уже. И о палате и о дежурстве. А ты там держись, гулена!
Почему она так ясно понимала, что крепкий этот и взвинченный рыжеглазый человек на самом деле беззащитен перед болезнью?! Плохие нервы? Но это не довод. Проживала в нем какая-то неудачливость (это, конечно, довод!).
Ася кладет давно уже издающую частые гудки трубку. Муж глядит на нее в упор.
— Так что же случилось? И зачем ты наврала мне?
— Знаешь, Слава, потом, — вдруг успокаивается она. — Это целый разговор.
— Что значит «потом»?
— После ужина. Все голодные, я — тоже. Приходи.
И быстро отправляется на кухню.
Трапеза в полном молчании. Сашка тоже молчит — отлично слышит все нюансы их отношений.
На Асю же находит знакомая лихая смелость. Она вовсе и не думает о том, ч т о скажет. У нее есть сегодняшний целый день, от него — тепло и свет. И есть тревога: Олег, больница.
Коршунов чувствует перемену. Выжидает. После ужина ему неможется.
— Ася! — через некоторое время звучит из его комнаты тяжелый (нет, даже грузный) голос.
— Что тебе, Слава?
— Водички принеси. — И вглядывается. — Что с тобой?
— А что?
— Что-то похорошела. Преобразилась прямо.
— Не знаю.
— Расцвела! Ведь не за меня же рада, что у меня голова раскалывается?
— Нет, конечно.
— Есть повод? Скажи честно. Можешь честно?
— Наверное, есть. Хочешь знать?
Он не хочет: услышал веселую угрозу в ее голосе. А ведь спроси он — Ася бы и не знала, к а к сказать то, что хотела. А хотела, готова была, это верно. Это он точно уловил.
— Ну что, водички-то принесешь?
И Ася убегает за водой. Чего она робеет? Почему молчит? Боится опечалить? Так уж куда больше. Приручилась? Привыкла к неволе? И это, конечно. Но вернее — дело в Сашке. И сразу боль: Сашка!
— Вот вода, Слава.
— Что-то тепловатая.
Ася не отвечает. Она уходит мыть посуду и вспоминает давно слышанное, шепчет про себя, чтоб не утонуть в тревоге, в мелочах, чтобы хоть как-то сохранить тот, дневной, настрой.
Она моет тарелки и твердит стишок, который отношения к делу не имеет:
И вылепливается облик незнакомого: властный, смуглолицый красавец… Впрочем, какая разница?
И повторяет в тоске:
Дальше не припомнила.
В комнате мужа щелкает выключатель. Ася вздыхает с облегчением, убирает тарелки, наводит порядок в кухне и наконец укладывается на свою тахту. Сладко хрустит крахмальное белье. Рядом — теплое Сашкино дыхание.
— Мамик мой! — сквозь сон бормочет Сашка.
Вот дохнуло из памяти весеннее солнышко, пробежал ветер по траве…
— Ты мое чудо? — спросили ее.
— Да, — ответила Ася. — Да, я — ч у д о, а не женщина, которая лжет. Не та, которая… («Эх, жаль, собаку не привез, она бы…» Да, да, которая облизала бы ему пьяное лицо.)
— Знаешь, я так устала, я так испортилась, загрубела без тебя.
— А ты нырни в норку.
— Хорошо!
Ася обнимает подушку, подтягивает колени к животу. И приходит сон. Сон — память. Сон — жизнь.
Женщина позвонила у двери — оттянула книзу железную скобу. Ей откликнулся валдайский колокольчик. Вот, стало быть, как у него!
Он открыл тотчас, посветил ей в полутемном коридоре улыбкой, принял пальто.
Отправляясь сюда, женщина волновалась, и это волнение оттеснило боль, — теперь придется действовать так.
— Простите, я немного опоздала.
— Ничего, ничего, Анна Сергеевна. Я рад вам!
И провел в большую комнату, уставленную одряхлевшей мебелью с потертой ковровой обивкой. И вся квартира носила печать запустения — с ободранной краской на окнах и дверях, с пятнами на обоях. Это было неожиданностью. Дальше потекло примерно так, как представлялось.
Она смущена. И не только тем, что мало знает в той области, о которой должна писать (она поэтому и попросила Вадима помочь ей). Неуверенность идет еще и от чисто женского чувства оставленности, брошенности. Точно обнажились все недочеты внешности и ума, не восполненные сознанием привлекательности.
— Так о чем же вам рассказать…
Он задумался, потом спохватился:
— Да вы усаживайтесь поудобней. На диван не хотите? Может, сначала чаю?
— Нет, нет. Благодарю.
Он внимателен, даже ласков. Чего бы это? Неужели так хорошо воспитан человек, что уж если вы пришли к нему, и он — хозяин…
— Видите ли, Вадим Клавдиевич…
— Может, просто Вадим?
