Гитта проснулась раньше меня. Это она первой услышала, как нападающие прорвались сквозь заграждения, почти невидимые в стробоскопических вспышках выстрелов. Ее испуганный возглас разбудил меня. Обнаженная, она прижималась ко мне. Я увидел три силуэта на ткани палатки, словно абсурдное представление театра теней. При каждой вспышке они оказывались в другом месте – то россыпью, то почти сливаясь. Потом раздались крики – я узнал голоса наших людей, короткие, сдавленные, точно взревывания горна.
Ионизованное излучение полосовало палатку, и неистовые порывы бури устремлялись в прорехи, словно полуразумные создания из ветра и дождя. Прижав ладонь к губам Гитты, я пошарил под подушкой, куда перед сном положил лучевой пистолет, и с удовлетворением почувствовал, как прохладная изогнутая рукоять скользнула мне в руку.
Я свалился с койки. Прошло не более секунды или двух после того, как я понял, что на нас напали.
– Таннер? – позвал я, едва слыша свой голос в погребальном плаче бури. – Таннер, где ты, черт побери?
Я чувствовал, как Гитта дрожит под тонким одеялом, хотя в палатке было душно и сыро.
– Таннер?
В этот момент включилось ночное зрение. В сероватом тумане проявлялись внутренности разоренной палатки. Этим приобретением, на редкость удачным, я был обязан ультра и Дитерлингу, который на собственном примере убедил меня подвергнуться операции. Определенные генетические изменения на клеточном уровне приводят к образованию на задней стенке сетчатки органического слоя. Ультра называют его тейптумом. Он отражает свет, максимально усиливая поглощение. Кроме того, тейптум изменяет длину волны отраженного света, усугубляя чувствительность сетчатки. По словам ультра, единственный недостаток этой генной модификации – если можно считать его недостатком – состоит в том, что глаза как бы вспыхивают, если направить в лицо яркий свет.
Ультра называют это «сияющим оком».
Честно говоря, мне такое даже нравилось. Поскольку я успевал увидеть тех, кто замечал мое сияющее око, с изрядным опережением.
Разумеется, этим модификация не ограничивалась. Умея трансформировать форму частиц фоточувствительных хромопротеиновых пигментов, ультра нашпиговали мою сетчатку генетически измененными «палочками» с почти абсолютным восприятием фотонов – для этого всего лишь пришлось пощипать отдельные гены Х-хромосомы. В итоге я обзавелся геном, обычно передающимся только по женской линии. Он позволяет различать оттенки красного цвета, о существовании которых я прежде и не подозревал. Еще по краю роговицы у меня появились клетки, взятые у каких-то рептилий, что расширило видимый спектр в сторону инфракрасного излучения и ультрафиолета. Эти клетки подсоединили к моему зрительному нерву, и я получил способность воспринимать поступающую с них информацию одновременно с остальной, как это происходит у змей. Эти особенности зрения активировались и подавлялись специальными ретровирусами, которые вызывали быстрый – разумеется, контролируемый – рост недолговечных клеток наподобие раковых, выстраивающих или демонтирующих необходимые клеточные ансамбли в течение нескольких дней. Впрочем, к своим новым способностям я привык далеко не сразу. Сначала научился толком видеть в темноте, а чуть позже распознавать предметы, недоступные зрению обычного человека.
Отдернув занавеску, разделяющую палатку, я вошел на половину Таннера. Наш шахматный столик находился на прежнем месте. Фигуры демонстрировали комбинацию, в которой я, по своему обыкновению, одержал победу.
Таннер – почти голый, если не считать шорт цвета хаки, – стоял возле своей койки на коленях, в позе человека, который то ли шнурует ботинок, то ли рассматривает волдырь на ноге.
– Таннер?
Он чуть выпрямился и повернулся ко мне. Его руки были вымазаны чем-то черным. Потом он застонал. Мои глаза окончательно привыкли к темноте, и я понял, в чем дело. От его левой ступни почти ничего не осталось – просто комок угля, способный рассыпаться при малейшем прикосновении.
Я понял, что в палатке пахнет горелым человеческим мясом.
Внезапно Таннер смолк. Казалось, что-то в его голове отметило, что стоны не решают проблему выживания – наиболее насущную в данный момент, – и просто отключило боль.
– Я ранен, – произнес он поразительно спокойно и отчетливо, – и, как видите, довольно серьезно. Не думаю, что от меня будет много проку… Что у вас с глазами?
Сквозь дыру в стене палатки шагнул человек. Очки ночного видения висели у него на шее, к стволу ружья был прикреплен фонарик. Луч света скользнул и замер на моем лице. Одежда из хамелеонофляжа уже подстраивалась под интерьер палатки.
Выстрелом я распорол ему живот.
– Все в порядке, – произнес я.
Остаточный след моего выстрела растекся розовым пятном, напоминающим большой палец. Я перешагнул через труп боевика, стараясь не ступить босой ногой в кучу вывалившихся внутренностей, снял с оружейной стойки мощный бозер – слишком тяжелый, чтобы пользоваться им в ближнем бою, – и бросил на койку Таннера.
