— Боже мой, вот напасть-то, — проговорила она, вставая и потягиваясь (изящно, словно кошечка, отметил про себя Джонни). — Да! Постель — это как раз то, что мне надо. Только выпьем перед сном по чашечке чаю — я мигом приготовлю.
— Мы только что пили, — быстро возразил Джонни, вспомнив о мокром матрасе. — По-моему, больше не стоит.
— Я только немного приберу, — заявила Софи и засуетилась, словно заводная, брала что-то в руки, разглядывала, складывала, прятала, вынимала, встряхивала, снова складывала, била кулаком по подушкам, перекладывала их на другие кресла.
Джонни видел, что она жаждет деятельности, но не знает, как дать выход своей энергии. Сняв туфли, она сунула одну в секретер. Внимательно поглядев на нее, глубоко вздохнула и вынула, потом положила обе туфли на крышку и удалилась. Джонни слышал, как застонали пружины кровати, когда Софи наконец улеглась.
Он продолжал сидеть перед телевизором; хотелось увидеть в последних новостях Хинеранги Хотейни, однако на этот раз ее не показали. Все эти марши протеста уже никого не интересовали. Немного спустя и он, вслед за Софи, заснул в кресле.
Во сне он услышал, как снова заскрипела ее кровать, но не проснулся. Возможно, это ему приснилось; во всяком случае, он слышал во сне голоса. «Ты еще вернешься!» — кричал отец. «Улыбайся!» — молила мать. «Тебе меня никогда не поймать!» — с презрением бросила ему Дженин и понеслась вперед по краю обрыва. Если б он протянул руку, он мог бы ее коснуться. Если б только он протянул руку... «Я сделаю из тебя мужчину!» — грозил Нев.
НАГИМИ МЫ НА СВЕТ ИЗ ТЬМЫ ВЫХОДИМ, — пел его любимый ансамбль. СТРАХ — НАШ БОЛЬШОЙ БРАТ — ДЕРЖИТ ВСЕХ НА ЗАМЕТКЕ, — запели голоса, и Джонни открыл глаза.
Прямо перед ним стояла Софи. Она была совершенно нагой. Глаза ее были широко открыты, но его не видели.
— Элва, — говорила она тихим и нежным голосом, какого Джонни никогда от нее не слышал. В одной руке она что-то держала, другую, левую, прижимала к щеке. — У меня разрывается сердце. — Голос у нее был таким же старческим, как и раньше, но в нем не было спокойствия. Он прерывался от отчаяния. — Я этого не переживу. Я никого больше не буду любить, никогда, никогда, никогда.
Джонни медленно сел. Он пристально посмотрел в ее круглые глаза — слезы наполнили их и потекли по щекам. Каждая слезинка (изогнутое отражение комнаты и Джонни, трепещущего на его поверхности) почти тотчас терялась в тонких морщинках, избороздивших ее лицо. От нее исходил какой-то особый холод — Джонни прохватила дрожь. Неужели он избавился от страха перед Невом, мелькнуло у него в голове, только для того, чтобы трепетать перед Софи? Надо бы ее успокоить, но он не знал, на что решиться.
Софи медленно опустила веки. Потом наклонилась и поцеловала его в щеку и краешек рта.
— У меня разрывается сердце, — всхлипывала она, дрожа. — Мой милый...
— Софи, — тихо сказал Джонни, — смотри не замерзни, Софи.
Кожа ее на ощупь напомнила ему о тех похожих на папоротник узорах, которые море порой рисует на песке. Она была чуть ли не красивой. Она и была по-своему красивой, испещренная мелким изящным рисунком, в котором никто не смог бы прочесть повесть о медленном приближении конца. Джонни решил взять эту мысль на заметку, чтобы позже о ней подумать, но тут его стала бить такая дрожь, что у него просто зуб на зуб не попадал. От множества противоречивых впечатлений он чувствовал страшную усталость — у него слипались веки. Он боялся двинуться, боялся вздохнуть.
Мрачный миг миновал. Джонни открыл глаза и посмотрел Софи прямо в лицо, которое было так близко от него.
— Элва, — повторила она, но на этот раз голос ее прозвучал неуверенно.
— Я не Элва, — сказал Джонни. — Я всего лишь Джонни Дарт... ты же знаешь... приглядываю тут за тобой.
— Я не знала, что ты сменил имя, — пожаловалась Софи, и Джонни вздохнул с облегчением, услыхав знакомую интонацию. Внезапно она выпрямилась и в отчаянии огляделась.
— Где я? — громко вскричала она. — Что это за место?
— Это дом, — ответил Джонни и быстро встал. — Твой дом! — повторил он твердо. — Софи вцепилась в его руку. — Это улица Маррибел. Этот дом построил отец Эррола, ты же знаешь.
— Это не мой дом, — отвечала она. — Я бы никогда не согласилась жить в таком месте.
— Помнишь Эррола? — громко, словно заклинание, произнес Джонни.
— Эррола? — отозвалась она в смятении и нахмурилась. — Ах да... Эррола.
— Твоего мужа, Эррола Веста, — произнес Джонни раздельно.
Он вспомнил, что в школе учителя говорили с ним так же громко и назидательно, как сам он сейчас говорил с Софи.
— Эррол Вест.
— Он мне далеко не всегда нравился, — заметила она тоном, не допускающим возражений. — Мне не нравились его ногти. Но что поделаешь — я хотела выйти замуж. И он оказался... очень милым... во многом.
Голос звучал все обыденнее, все спокойнее. Передвинув на всякий случай кресло, в котором он заснул, чтобы оно встало между ними, Джонни попробовал перейти в наступление.
— А мне говорили, будто Эррол был птица невысокого полета, — заявил он. — Ведь специального образования у него не было, правда?
