И залился смехом. Он хохотал и никак не мог остановиться; он все еще хохотал, когда кто-то схватил Нева за плечи и растащил их. Это был полицейский. Второй полицейский склонился над Джонни, который заливался смехом. Наконец он поднялся с земли и, смеясь, обвел взглядом окруживших людей. Это заинтересованные зрители вылезли из остановившихся машин. В стороне, обняв Софи за плечи, стояла Бонни. Софи все еще выглядела устрашающе, но Джонни уже сообразил, что она просто сунула в рот еще одну пару челюстей. Дон и третий парень, которого Джонни не знал, что-то горячо доказывали полицейскому, державшему Нева.
— Ну ладно, успокойся, — сказал полицейский Джонни, глядя не на него, а на Софи.
Конечно, все на нее смотрели. Бонни что-то сказала Софи и очень мягко повернула ее к двери в дом. Софи кивнула, подала Бонни обе руки, и они исчезли в ее темной передней. Через минуту Бонни вышла из дома и глянула в сторону Джонни.
— Не исключено, что у тебя сломана челюсть, — говорил второй полицейский Неву. — Пожалуй, нам стоит завезти тебя в травмпункт.
— Привет, Бонни, — окликнул девушку Джонни.
Бонни шагнула к нему.
— Понимаешь, — неуверенно произнес он, — я думал, это я ее толкнул, я вроде даже помнил, что я.
— Кого толкнул? — быстро переспросил полицейский. — Эту гражданку старшего возраста?![15]
— Ты же знаешь, что ты этого не делал, — ответила Бонни совершенно спокойно. — Ты это очень хорошо знаешь.
Вокруг стоял шум. Дон и его приятель что-то громко говорили, то и дело прерывая друг друга, указывали на Нева и на Джонни, а зрители, случайно оказавшиеся тут, болтали между собой, надеясь на продолжение спектакля. Джонни и Бонни беседовали, словно вокруг никого, кроме них, не было. Джонни, прежде не ощущавший решительно ничего, внезапно словно очнулся... он чувствовал дождь, падавший ему на лицо и шею, руку на его локте, боль в плече, которая вдруг пронзила с такой остротой, что он скривился и вскрикнул, будто его ударили. Он не понимал, как мог раньше не замечать ее.
— Я думал, это я ее толкнул, — сказал он, — потому что ты велела мне сказать, что в ту минуту я стоял с тобой рядом. — Он торопился выговориться, пока все было для него так ясно, так понятно, выплеснуть все сию же минуту, пока они стоят под балконом дома Софи. — Я об этом думал. Я как раз собирался ее схватить, когда она сказала, что мне никогда ее не поймать. Это ничего особенного не значило, это было просто так, но потом она вдруг... исчезла. Я знал, что это я виноват... Нет, не знал, но... Мне так показалось. Я помнил, что ничего такого не делал, но в то же время помнил, что сделал это.
— Я тогда подумала, что это будет ужасно для тебя, — негромко воскликнула Бонни. У нее был измученный вид. — Тебе и так досталось. Я просто хотела тебя защитить. Она споткнулась. Она споткнулась и сорвалась.
Они посмотрели друг другу в глаза.
— Когда начинаешь такое думать... — запинаясь, произнес Джонни, — то как остановиться? Это становится реальностью.
И тут он заплакал, и этот переход от смеха к слезам был вполне естествен; он упал на колени рыдая, в то время как то, что держало его все эти годы, постепенно отпускало.
— Этого парня надо к врачу, — говорил полицейский Бонни. — Он что-то себе повредил. Вы правильно сделали, что нам позвонили, но что за работа быть полицейским!..
Нева посадили в первую машину; кто-то открыл дверцу второй и посмотрел на Джонни.
— Давай, приятель. У нас еще куча дел.
— Ну ладно, люди, спектакль окончен, — говорил один из полицейских.
— Я сейчас, всё в порядке, — сказал Джонни, однако, как ни старался, никакими силами не мог остановиться. Море, которое все эти годы он носил в себе, словно рвалось слиться воедино с тем, что было неподалеку, — бухало о скалы в заповеднике и незримо ревело под окнами у Софи.
— Одну минутку, — попросил Джонни, ложась ничком на тротуар, чтобы скрыть позорные слезы.
Но они все лились, горячие, как чай, капали на землю перед домом Софи и смешивались с водой возле ее порога.
Как-то вечером в пятницу, спустя шесть недель, Джонни снова сидел вечером в кустах на «островке безопасности для пешеходов» (его макушка едва выглядывала над кудрявой листвой) и следил за потоком машин, уходящих в обе стороны в город. На нем были все тот же полосатый блейзер, широкополая разбойничья шляпа и плеер на поясе, однако тот избитый субъект, что проснулся здесь когда-то в кустах, давно уже стал для него лишь призраком прошлого. Он решил начать свой путь к дому Софи с островка, чтобы, подобно змее на Боннином перстне, замкнуть круг.
