— Почти все жильцы, кроме совсем уж блаженных романтиков, осознавали, что билет им выдают в один конец, причем в дороге кормить, скорее всего, не будут, а бить станут обязательно, потому некоторые предпочитали все сделать самостоятельно, не дожидаясь задушевных разговоров с людьми в форме. Кто из окна выходил, кто стрелялся, кто яд глотал. А один, очень предусмотрительный, вообще заранее вбил гвоздь в стенку и, когда за ним пришли, успел воткнуться в него лбом.
— Да ну на фиг! — проникся услышанным Олег. — Хотя… Логично. Пистолет-то наверняка отберут, а вот гвоздь… Но, если честно, не уверен, что смог бы так же.
И он передернулся, представив себе хруст проламываемой черепной кости.
— Я бы тоже, — согласилась с ним спутница. — Но то мы, а то они. Мы дети относительно спокойного времени, а тогдашний народ куда пострашнее вещи и видел, и сам творил, особенно из тех, кто за советскую власть с половиной мира в гражданскую бился. Знаешь, тетя Паша в том году по осени как-то раз крепко подпила и мне полночи рассказывала истории из своего прошлого — как она в Бухаре под землей с людьми-змеями дралась, как под какой-то Каховкой с очень сильной ведьмой сцепилась, а после ту живьем сожгла, и как в Средней Азии с коллегами-чекистами набрела на древний город, где наткнулась на капище богов чуть ли не времен Бактрии, а те, почуяв живую кровь, едва их всех не угробили. Короче — богатыри, не мы. Так что в доме этом народ жил самый разный. Больше скажу: иные из них не так давно сами расстрельные списки составляли, потому представляли, что с ними будет дальше. Потому проще и спокойнее вот так, лично и по-быстрому. Как результат — тут тебе и в большинстве своем не самые чистые души, и самоубийство, так что получите и распишитесь.
Олег слушал девушку со все более возрастающим удивлением, поскольку даже не предполагал, что та знает столько всего интересного. Нет, дело не в «длинна коса — ум короток», ничего подобного у него в мыслях никогда не водилось, просто Лена до того особо в подобные разговоры, которые нет-нет да и велись между сотрудниками, никогда не влезала и личное мнение по поводу того или иного происшествия, если у нее не спросят, почти никогда не высказывала. Более того, Ровнин даже сейчас, проработав в отделе уже несколько месяцев, по-прежнему не до конца представлял, чем она вообще занимается. Ну да, разбирается в проклятиях всех видов, наложенных на людей или предметы, может определить, чьих это рук дело или сказать, какой смертью умер человек. В смысле — от естественных причин вроде инфаркта или ему кто-то из обитателей Ночи помог. Но рассказы подобного толка он от нее никак услышать не ожидал.
— Короче, там потом еще много всякого разного случалось, — тем временем продолжала щебетать девушка. — И призраки по квартирам таскались, потом в знаменитом одиннадцатом подъезде одного за другим трех энкавэдэшников убили, причем причина смерти у всех одна и те же — раздавлено сердце.
— А чем он так знаменит? — полюбопытствовал Ровнин. — В смысле — подъезд?
— Тем, что его нет, — рассмеялась Лена. — Десятый есть, двенадцатый тоже, а одиннадцатого нет.
— Поясни.
— Все очень просто. По официальной версии он перестал быть за счет того, что площадь квартир в двенадцатом подъезде оказалась не очень велика, а туда предполагалось селить самых-самых главных людей страны, красу и честь партии и так далее и тому подобное, вот их и расширили за счет соседних «квадратов». А раз нет квартир — де-юре нет подъезда. Но де-факто он был и числился как место для казенных и внешне безобидных надобностей. Дескать, там находились склады инвентаря для садовников и слесарей, комнаты отдыха персонала и так далее. Но на деле не хранились там грабли. Там квартировали «слухачи», которые протоколировали беседы, которые партийцы вели в домашней обстановке. А еще, если не врут, там находился лифт, при посредстве которого можно было попасть прямиком в подвал «Дома на набережной», а оттуда, через систему тоннелей, прямо на Лубянку. Еще я слышала про тайные двери, ведущие в ряд квартир, где селили тех самых лучших из лучших, сделанные для того, чтобы их из оборота изымать было проще, тише и удобнее, но сразу скажу, так это или нет — не знаю. Тетя Паша на данный счет мне ничего не рассказывала, потому, может, и байки это все. Одно знаю точно — табличка с надписью «Подъезд № 11» в этом доме отсутствует. Хотя дверь, которая, похоже, сто лет как не открывалась, точно есть. Да ты и сам ее скоро увидишь.
— А чекистов-то кто убил? — уточнил юноша. — Тех, у которых сердца раздавлены?
— Призрак, — ответила Ревина. — Кто еще? Это их фирменный стиль — сердца давить. Там таких после еще много было, с дюжину, правда, уже не столь кровожадных, они больше пугали, чем вредили. А к шестидесятым вообще притих дом вместе со страной, а после и вовсе спокойно стало. Максимум какие-нибудь мальчишки сдуру пролезут через подвалы в тоннели или пианино ночью заиграет ни с того ни с сего в квартире, где вроде никто не живет. Но вреда от того большого никому нет. Играет и играет. Случается.
