— Золотая девушка, а не выходит что-то у нее. Позову к себе в кабинет — «Что, — спрашиваю, — делать будем, Марина?» Она в слезы. И жалко ее… и работа ни с места. О-хо-хо-хо, — по-стариковски завздыхал Селезнев. — Марине бы моей у кого-нибудь подучиться, поглядеть, как надо пригонять детали одна к другой, как зазоры выверять и всякое такое, и пошло бы. Она у меня дивчина вострая.
Головенко великодушно сказал:
— Ну, что же, присылай свою Марину — пусть она у нас поработает на пару с Федором, с нашими девчатами, — подучится.
Селезнев ничего не ответил.
Скрипнула дверь, в квартиру ворвался клуб пара, вошла Оля в пушистой белой шубке, с капюшоном, розовая, быстроглазая.
— Здравствуйте! — проговорила девочка.
— Ах ты, пташка моя милая, поди-ка сюда, умница. — Селезнев поманил ее рукой.
Оля застенчиво приблизилась к Селезневу. Большими руками он охватил ее худенькие плечики, привлек к себе, расспросил, как ее зовут, что она делает, есть ли у нее санки и, зачерпнув в кармане широкой ладонью поджаренных тыквенных семечек, протянул Оле полную пригоршню. Девочка подставила обе ладошки. Высыпав семечки, Селезнев сделал пальцами «козу-дерезу».
— Трое их у меня, таких-то. От двух дочерей. У одной две, у другой вот такая же кнопка. Думал, выдам замуж — отпадет забота о дочерях, а вышло по-иному. Мужья — на фронт, а дочери — опять к отцу. Один зять у меня механик по тракторам: был бы дома, жили бы — не тужили. Я-то сам по слесарной части, а в тракторах не силен… Ну, надо ехать, — поднялся Селезнев и неожиданно сказал:
— Так отпустишь, что ли, товарищ Головенко, своего механика ко мне недели на две?
— Как отпустить? Кого… Федора? — Головенко даже привстал от удивления. — Ты шутишь, товарищ Селезнев?
— Почему шучу, я со всей серьезностью. Дело у меня — труба. Помогай, иначе провалим соревнование.
— Как я его отпущу? Сам посуди, у меня ремонт не кончен, а я тебе механика отдам…
— У тебя все на мази. Пока Голубев у меня будет, за всем доглядит Сашка. В твоей МТС ремонт, можно сказать, уже окончен. Две недели тебя не убьют, а для меня — они великое дело.
Оказалось, что он был в курсе всех дел Краснокутской МТС. Головенко слушал его и удивлялся, откуда у него такие сведения. Он не знал, что Селезнев приехал от Станишина, который посоветовал ему обратиться к Головенко.
— Так как же решим? — не отступался Селезнев.
— Вот что, товарищ Селезнев, — надо посоветоваться с людьми, — сейчас ничего не скажу.
Селезнев повеселел.
— Это правильно. Но я на тебя надеюсь, товарищ Головенко.
Головенко зашел к Усачеву. Заложив руки за спину, тот неслышными шагами ходил по кабинету, рассматривая носки своих валенок.
— Я не против помощи. Наша обязанность — помочь Супутинке, но как можно послать Федора, когда мы еще сами не кончили ремонта? Я с милой душой дам любого опытного работника, но Федора… — Головенко поднял плечи и развел руками.
Усачев остановился у печки и прижался к ней спиною.
— Значит, у тебя просят командира, а ты хочешь заменить его рядовым? — выговорил он.
— Что за сравнение? Я же сказал, что дам любого хорошего работника, двух, трех.
Усачев неожиданно улыбнулся, блеснув яркими белыми зубами.
— Ты подожди смеяться, — рассердился Головенко, — дело не шуточное, давай лучше обсудим, как и что. Если ты думаешь, что я против помощи — это неверно. Но посуди сам — можем мы быть спокойны, когда у нас еще около десятка тракторов разобраны. Наконец, я отвечаю за свою МТС, Селезнев за свою. А раз так, то я должен раньше всего позаботиться о своем хозяйстве. Так или нет?
По лицу Усачева снова скользнула улыбка.
— Делай вывод сам: насколько поможешь ты Селезневу, если вместо механика пошлешь слесаря. Селезневу нужен технический руководитель, а не исполнитель. Сколько бы ты ни уверял его или меня в желании помочь, но толку будет мало, если не дашь Федора. А ведь мы с ним соревнуемся, помочь обязаны. За подготовку к весне Супутинской МТС мы тоже отвечаем, правда, не по официальной линии, а по неписаному закону большевистской морали.
Головенко долго смотрел на секретаря партбюро, пригорюнясь. Усачев был прав, это было ясно директору, но с Федором все же расставаться было жалко… Наконец, он поднялся и взялся за шапку:
— Ну, что же, Василий Георгиевич: убедил. Когда будешь с Федором разговаривать?
— Почему я?
— Потому что соревнование — раньше всего дело нашей парторганизации. Ну, а я, как директор, дам согласие, — сказал Головенко со вздохом.
Часа через два к нему зашел Федор.
— Значит ехать мне? — спросил он.
— Да, Федя, надо ехать…
Федор как-то криво усмехнулся и тихо выговорил:
— Ну, что же, пиши приказ. Я могу выехать хоть завтра.
Директор положил перед собою листок чистой бумаги, скрипя пером, размашисто вывел: «Приказ». Федор встал, закурил и, подойдя к окну, задумался.
— Поди распишись, Федя, — минуты через две позвал его Головенко. — На две недели поедешь, не больше.
Федор подошел к столу и молча расписался.
— Ну, я пойду. Нужно кое-что посмотреть, дать задание Сашке.
