— Подожди, — остановил его Головенко. — Я пройду вместе с тобой, придется мне включиться в работу, так сказать, практически.
— Тебе это и не обязательно. Проследить, конечно, чтобы не было задержки в работе, надо, а так. Сашка все сделает. Его хоть сейчас механиком ставь…
— Погорячился у Усачева? — спросил Головенко.
— Малость было, — ответил Федор, отводя взгляд. — Я уверял его, что ты не согласишься меня отпустить. С этим убеждением и к тебе пришел…
— Значит едешь неохотно?
— Не люблю бросать дело наполовине. Если бы у нас все было закончено — другой разговор, — уклончиво ответил Федор.
— Супутинке надо помочь. У нас ли, в Супутинке ли будет плохо — страдать будет общее дело, интересы Родины.
Головенко зашагал по кабинету.
— Когда я был маленьким и говорил «моя мама» — я вкладывал, вероятно, все свои чувства в это слово. Потом я говорил — наш пионерский отряд, потом — наши комсомольцы, потом — наша партия, наша Родина. Так и осталось какое-то сыновье чувство в этом слове — наша. Ты понимаешь меня?
Федор молча пожал руку Головенко.
— Я понимаю, Степан Петрович, — сказал он.
Вскоре после ухода Федора позвонил Станишин. Он спросил, какое решение принято о помощи Супутинской МТС. Головенко ответил, что завтра выезжает Федор. Скупой на похвалы секретарь райкома сказал одобрительно:
— Молодцы.
Головенко рассказал Станишину, как обстояло дело с динамо.
— Что же, пришли кого-нибудь ко мне, напишу записку секретарю райкома — устроит.
— Ты думаешь? — обрадовался Головенко.
— Обязательно.
— Теперь, Степан Петрович, у меня к тебе два вопроса, — продолжал Станишин, — меня Пустынцев проинформировал, что вы там Дубовецкого насмех как ученого подняли, особенно ты будто бы старался.
Все это было сказано спокойным тоном, обычным для Станишина, но Головенко уловил в нем холодные, требовательные нотки.
В первую минуту он не нашелся даже что ответить.
— Скажу больше, товарищ Головенко, — продолжал секретарь официально. — Дубовецкий подал заявление на бюро райкома и требует восстановления его репутации как ученого…
— Дубовецкий? Заявление? Но ты же читал протокол собрания! — выкрикнул Головенко, багровея от возмущения. — Я учености Дубовецкого не трогал, но политическую оценку его высказываниям дал и отказываться от нее не буду.
В трубке молчание. Это еще больше смутило Головенко.
— Алло! — крикнул он нетерпеливо.
— Я слушаю, — спокойно отозвался Станишин. — Будем разбираться, но предупреждаю, товарищ Головенко, возможно придется с тобой серьезно разговаривать на бюро.
— Пожалуйста, хоть сегодня, — запальчиво крикнул Головенко в трубку.
— Н-да… Второй вопрос. От Пустынцева поступило заявление, что ты незаконно тратишь деньги на постройку лаборатории. В заявлении говорится, что она вам совсем не нужна в связи с тем, что вся работа Боброва — пустая затея, а ты потворствуешь этому.
— Вон что! — выговорил Головенко деревенеющим языком.
— Пришли объяснение. Понятно?
— Ясно, — коротко ответил Головенко.
— Вот все, до свидания.
В трубке щелкнуло, послышалось шмелиное, тягучее гудение. Головенко повесил трубку на аппарат. И машинально, хотя этого и не требовалось, вытер сухое лицо платком. Несколько минут он неподвижно сидел в кресле, потом порывисто встал и подошел к окну.
На дворе уже наступали сумерки. Потемневшая сопка застилала горизонт. Над ней, как алмаз, переливаясь гранями, сверкала яркая звезда. Головенко долго в раздумье стоял у окна, невольно любуясь ею. Он не сомневался, что в клубке всяческих противоречий, возникших за последнее время, у него правильная линия, но в то же время разговор со Станишиным оставил горький осадок в душе. «Не может быть, чтобы Станишин был за Дубовецкого», — думал Головенко.
Пустынцев обвиняет его в оскорблении ученого, в незаконном расходовании денег… Но, если Бобров прав, и то и другое обвинения от него отпадут. А в том, что Бобров прав, он ни минуты не сомневался.
Теперь: деньги на лабораторию. Но сколько же там израсходовано денег? Бревна дал Герасимов, рабочая сила — бесплатная. Сколько же денег израсходовано? Головенко пошел в бухгалтерию.
Александр Александрович был один. На вопрос Головенко, сколько израсходовано денег на лабораторию, он колючим блеском пенсне взглянул на Головенко, вытащил из картотеки карточку, щелкнул счетами.
— Девятьсот тридцать семь рублей сорок восемь копеек. Сюда входит стоимость гвоздей, досок, кирпича, стекла и прочих материалов.
— Только?
— Да.
Головенко раздул ноздри и молча вышел из бухгалтерии.
Вернувшись к себе, он взялся за подготовку лекции по вопросам ленинизма, которую должен был прочитать в кружке. Работа вскоре увлекла его. Время полетело незаметно. Читал он, как всегда, медленно, вдумчиво перечитывая некоторые места по нескольку раз. На одной, странице он задержался больше обычного. Он подчеркнул что-то, прочитал еще один раз, и хмурое лицо его просветлело. Он достал из стола тетрадку, в которой делал записи по агроучебе, и старательно переписал в нее:
