Простые смертные полностью

Насер вел свой невероятный автомобиль – полу-«Короллу» – полу-«Фиат-5». Азиз сидел на пассажирском сиденье рядом с водителем, сунув под ноги камеру, завернутую в одеяло, а я скорчился на заднем сиденье, прячась за рекламой химчистки, готовый в любой момент нырнуть на пол под груду коробок с памперсами и детским питанием. Западным, равнинным, пригородам Багдада, казалось, не будет конца; они непрерывно тянулись вдоль четырехполосного шоссе, ведущего в Фаллуджу. Через пару миль многоквартирные дома уступили место аккуратным и богатым домам среднего класса, построенным в 1970-х: белые оштукатуренные стены, плоские крыши, высокие глухие ограды и стальные ворота. Затем мы несколько миль ехали мимо довольно убогих двухэтажных шлакоблочных строений, в нижних этажах которых были расположены магазины или мастерские, а наверху – жилые помещения. Все это напоминало повторяющиеся кадры примитивного дешевого мультфильма. Мы миновали несколько бензоколонок, возле которых выстроились длиннющие очереди из сотен автомобилей. Похоже, водителям придется ждать там весь день. Был еще только апрель, но солнце жарило куда сильней, чем самым жарким днем в наших северных широтах. Безработные мужчины всех возрастов, одетые в местные балахоны, собирались вместе, стояли, курили и неторопливо беседовали. Женщины в хиджабах или в длинных, до полу, паранджах шли мимо маленькими группками, неся пластиковые пакеты с овощами, и я вдруг подумал о том, как удивительно быстро, буквально с каждой неделей, иракцы становятся все более похожими на иранцев. Ребятишки возраста Аоифе играли в войну: повстанцы против американцев. Насер вставил в плеер кассету, из крошечных динамиков полилась какая-то арабская мелодия, и женщина запела так, что я оказался совершенно не готов отнестись к этому без душевного трепета; песня, должно быть, была классическая, потому что и Насер, и Азиз тут же принялись подпевать. Во время инструментального проигрыша я спросил у Насера – мне пришлось практически орать, чтобы перекричать рев мотора и чересчур громкую музыку, – о чем поет эта женщина.

– Об одной девушке, – проорал мне в ответ мой помощник. – Мужчина, которого она любит, уходит в Иран, сражаться на войне. Но он так долго не возвращается – а девушка очень красивая, – что другой мужчина говорит ей: «Эй, милая, у меня есть деньги, у меня есть большой дом, у меня все есть, выйдешь за меня?» Но девушка отвечает ему: «Нет, я буду тысячу лет ждать моего солдата». Конечно, эта песня очень… Как вы говорите?.. Как если бы в нее положили слишком много сахара… Я забыл слово… санти-мантл?

– Сентиментальная.

– О-очень сентиментальная! Моя жена, например, говорит, что девушка из этой песни совсем сумасшедшая! Если она не выйдет замуж, что с ней будет? Мертвые солдаты не могут присылать деньги! Она же с голоду умрет! Только мужчина может писать такие глупые песни, говорит моя жена. А я ей отвечаю: «Ах, нет…» – Насер отмахнулся. – Эта песня трогает мою душу. – Он ткнул большим пальцем себе в грудь. – Понимаешь, любовь сильней, чем смерть! – Он повернулся ко мне: – Ты об этом знаешь?

Ивано дель Пио из «Sidney Morning Herald», уезжая из Багдада, посоветовал мне взять в помощники Насера и оказался прав: Насер был одним из лучших среди тех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело. До вторжения он работал на радио и достиг довольно высокого руководящего поста, так что ему пришлось даже вступить в Баас[141]. У него был хороший дом, и он вполне мог содержать свою жену и троих детей даже в обществе, которое было истощено бесконечными санкциями США и ООН. Но после вторжения Насер с трудом зарабатывал на хлеб, помогая иностранным корреспондентам. При режиме Саддама официальные посредники были командой весьма ненадежной и изворотливой; им платили за то, что они скармливали иностранцам информацию, угодную Саддаму, и сообщали секретным службам о каждом иракце, имевшем глупость рассказать хоть что-то правдивое о жизни в стране. Насер, впрочем, обладал и журналистским нюхом, и острым глазом, и я, сдавая свои лучшие материалы в «Spyglass», почти всегда настаивал, чтобы ему выплатили и аванс, и гонорар как моему соавтору. Он, правда, никогда не пользовался своим настоящим именем, опасаясь, что кто-нибудь из его врагов сообщит о нем любой из нескольких десятков групп повстанцев, объявив его коллаборационистом. Фотограф Азиз раньше был коллегой Насера, но его английский, к сожалению, был столь же плох, как и мой арабский, так что мне не удалось узнать его так же хорошо, как своего верного помощника. Азиз, впрочем, отлично знал свое ремесло и был осторожен, ловок и храбр, охотясь за удачным кадром. Фотография в Ираке – опасное хобби: полиция запросто может решить, что ты – террорист-самоубийца.

Мы проезжали мимо осыпающихся стен, разбитых витрин, разграбленных магазинов.

«Если тебе удастся его сломить, – предупреждал Буша Колин Пауэлл[142] в той речи, которая стала известна как анекдот о посудной лавке, – ты станешь его хозяином…»