Точно так же, как когда-то в Шанхае, Холли коснулась какого-то места у себя на лбу и почти сомкнула веки. Какое потрясающее было у нее лицо в этот момент! Но отчего оно выглядит таким серым и увядшим? Мой взгляд невольно наткнулся на ее подвеску. Это был какой-то лабиринт. Возможно, нечто символическое, типа «разум – тело – душа». Подарок Эда?
– Да. – Холли открыла глаза. – Все как всегда.
У меня вырвался какой-то безумный смешок; возможно, я просто не сумел с собой справиться, все-таки выпили мы прилично.
– Узнаю ли я когда-нибудь, что это значит? Но это еще не второй мой вопрос.
– Когда-нибудь – да. Сообщи мне, когда узнаешь.
– Обещаю. – Мой второй вопрос было задать гораздо труднее, потому что один из ответов заранее меня страшил. – Холли, ты не больна?
Она, похоже, удивилась, но не стала отрицать, а просто отвела глаза.
– Ох, черт! – Как же я пожалел, что задал этот вопрос! – Ради бога прости, я вовсе не…
– У меня рак желчного пузыря. – Холли попыталась улыбнуться. – Не правда ли, я ухитрилась выбрать одну из самых редких разновидностей?
Мне же улыбнуться не удалось, как я ни старался.
– И каков прогноз?
Холли слегка поморщилась, как человек, которому страшно надоело обсуждать одну и ту же тему.
– Слишком поздно для хирургического вмешательства – метастазы уже в печени и… хм… да, в общем, повсюду. Мой лондонский онколог говорит, что… э-э… вероятность того, что я сумею пережить этот год, – максимум пять-десять процентов. – Она словно слегка охрипла. – Но не при тех условиях, которые я сама для себя предпочла. Если прибегнуть к «химии» и другим препаратам, шансы могут увеличиться аж до двадцати процентов, но… мне что-то совсем не хочется провести последние месяцы жизни в таком жалком состоянии, когда тебя выворачивает наизнанку у каждой урны. Это, кстати, одна из причин, почему я на все лето приехала в Исландию. Таскаюсь за бедной Аоифе, как тень или как – помнишь? – этот персонаж из шекспировского «Макбета»…
– Банко. Значит, Аоифе знает?
Холли кивнула.
– Все знают: Брендан, Шэрон, их дети, моя мать и Орвар. И я очень надеюсь, что Орвар поможет Аоифе, когда… ну, ты понимаешь. Когда я не смогу. Но больше не знает никто. Кроме тебя. Люди сразу становятся такими плаксивыми, что мне приходится тратить последние крохи сил на то, чтобы поднять им настроение. Я, собственно, и тебе не хотела говорить, но… раз уж ты спросил… Извини. Я, кажется, испортила такой чудесный вечер.
Я смотрел на нее и словно видел Криспина Херши ее глазами; а она, возможно, видела Холли Сайкс моими глазами… А потом вдруг время словно куда-то провалилось. И мы с Холли снова стояли возле стола и целовали друг друга на прощанье. И в этом объятии не было ровным счетом ничего эротического. Это чистая правда, дорогой читатель. Я бы почувствовал, если бы было.
А почувствовал я вот что: пока я держу ее в своих объятьях, с ней ничего плохого случиться не может.
У водителя такси в наушниках гремел металл, так что он просто кивнул и сказал: «О’кей», когда я назвал ему свой отель. Я махал Холли рукой, даже когда уже перестал ее видеть, а про себя решил, что на Рождество непременно поеду в Рай и ни за что не буду обращать внимания на всякие неприятные предчувствия и мысли, вообще не буду думать о том, что, возможно, никогда больше ее не увижу. Радио в такси было настроено на канал классической музыки, и я узнал Марию Калласс, поющую «Casta Diva» из «Нормы» Беллини – папа использовал эту арию в сцене с моделью аэроплана в своем фильме «Battleship Hill». На мгновение я забыл, где нахожусь. Я включил айфон, чтобы послать эсэмэску Холли и поблагодарить ее за чудесный вечер, и обнаружил сохраненное послание от Кармен. Оно пришло, как раз когда я читал свою лекцию. Там, как ни странно, никакого текста не было, а было просто некое изображение… что-то вроде снежной бури…
Снежная буря ночью на экране мобильника?
Я склонил голову набок, повертел телефон так и сяк.
Столкнувшиеся астероиды? Нет.
Господи, это же УЗИ!
Чрева Кармен.
В котором находился маленький временный жилец.
