«Ключ» Дзюнъитиро Танидзаки[215]: вот это действительно высший класс. Но, отыскав это название где-то на задворках памяти, в-том-шкафу-под-лестницей-где хранятся-некогда-прочитанные-книги, я, точнее Криспин Херши, всей душой отдалился от того произведения, о котором в данный момент рассказывала некая особа по имени Девон Ким-Ашкенази («Across the Wide Ocean»[216], три поколения изнасилованных женщин от Пусана до Бруклина). Я понимал, что совершенно ее не слышу, но чувствовал, что не в силах остановить полет собственной мысли; я поднимался все выше и выше – сквозь потолок, сквозь черепицу на крыше – и воспарил над тем бункером, где «временно» с 1978 года размещался факультет английской филологии. Вдали виднелась округлая крыша театра, созданного Фрэнком Гери[217]; я скользнул над группой блочных зданий, точно сделанных из деталей «Лего»; описал круг над готической часовней эпохи Линкольна; пробрался сквозь частокол научных лабораторий из стекла и стали и полетел к резиденции президента с остроконечной крышей и стенами из красного кирпича, увитыми плющом; затем через поросшую мхом каменную калитку я пробрался на кладбище, где приговоренные к пожизненному заключению в Блитвуд-колледже превращаются в деревья со скоростью, сообщаемой им червями и корнями, и метнулся вверх, на макушку самого высокого дерева, какое только мог себе вообразить рассеянный писатель Херши, и до сих пор посещаемого только белками и воронами; река Гудзон величаво извивалась между холмами Кэтскиллз; какой-то поезд то появлялся, то исчезал: «Люблю смотреть, как мили он глотает, как в пасти у него долины тают…»[218] Мне казалось, будто я смотрел на землю в Google; я словно парил высоко над нею, пролетая сквозь тучи, в которых кипят снежные бури; вот промелькнул штат Нью-Йорк, вот пролетели Массачусетс и Ньюфаундленд, погребенный под толщей льдов, вот и Роколл, сотрясаемый накатом волн, и во тьме не видно даже мгновенных проблесков молний…
– Криспин? – с тревогой спросила Девон Ким-Ашкенази. – Вам нехорошо?
Судя по лицам моих аспирантов, я довольно-таки надолго выпал из реальности.
– Нет, все в порядке. Я просто вспоминал роман Танидзаки, который чудесным образом совпадает по форме с вашим, Девон, повествованием. Он тоже написан в виде дневника главного героя. Роман этот называется «Ключ», и он вполне может спасти вас от очередной попытки заново изобрести колесо. Но в целом, должен отметить, – я отдал ей рукопись, – прогресс все же заметный. Пожалуй, меня не удовлетворяет главным образом… э-э-э… сцена насилия. На мой взгляд, вы по-прежнему злоупотребляете наречиями.
– Я поняла, – улыбнулась Девон, желая показать, что совсем не обижена. – Но какая именно сцена насилия: в цветочном магазине или в мотеле?
– Нет, во время мойки автомобиля. Наречия – это холестерин в венах прозы. Уменьшите вдвое количество наречий – и ваша проза станет в два раза легче и воздушней. Поднимется, как тесто. – Перья заскрипели. – Да, и еще осторожней со словом «кажется»: это текстуальное бормотание. И непременно отмеряйте каждое сравнение, каждую метафору по пятизвездочной системе: то есть избавляйтесь ото всех, у которых три звезды или даже меньше. Это болезненная процедура, но потом вам же будет гораздо приятней. Да, Джейфет?
Джейфет Соломон (автор будущей книги «In God’s Country»[219], этакого мормонского романа воспитания о мальчике из штата Юта, который пытается найти убежище в либеральном колледже на Восточном побережье, где секс, наркотики и программа креативного писательства провоцируют у него своего рода экзистенциальную тоску), спросил:
– А что, если мы не можем решить, на сколько звезд тянет та или иная метафора, – на три или на четыре?
– Если вы не можете решить, Джейфет, то это всегда только три.
Маза Колофски (она трудится над романом «Horsehead Nebula»[220]; утопией о жизни на Земле после того, как страшная эпидемия уничтожила там всех особей мужского пола) подняла руку:
– Будут какие-то задания на каникулы, Криспин?
– Да. Сочините пять писем, адресованных вам самим, от каждого из пяти ваших главных персонажей. Все знают, что такое письмо?
– Мейл на бумаге, – быстро сказал Луис Баранкилла (роман «The Creepy Guy in the Yoga Class»[221] об отвратительном ползающем парне, который посещает класс по занятиям йогой). Мои доинтернетовские рекомендации постоянно служили предметом шуток. – И что мы должны в этих письмах
