- Однако всюду, где я принимаю решение и действую, я не есмь эта тотальность, но есмь некое Я, со своими определенными данностями, в своей объективно-партикулярной ситуации. Мое действование еще не вытекает как результат из неограниченного ориентирования в мире и из расширения моего возможного самобытия в бесконечной рефлексии. Я не есмь просто арена всеобщей идеи, из которой бы развивался как необходимое последствие ход событий, составляющий мое существование во времени, но я переживаю на опыте, прежде всего, что в то время как тотальность никогда не достигает завершения, и расширение возможного самобытия нигде не приходит к своим границам, время, однако, уже не ждет (dr"angt doch schon die Zeit). Я бы никогда не смог начать действовать, если бы захотел дожидаться развития идеи, поочередно представляя себе во всей наглядности все предпосылки и возможности этого развития. Из этого трения между незавершенностью тотальности и необходимости жить, делать выбор, доводить дело до решения во временной определенности, теперь или никогда, возникает вначале специфическое сознание несвободы, как привязанности к известному времени и месту, суженности (Verengerung) спектра возможных идеальных проверок и гарантий. Но тогда я понимаю также опытом, что этот определенный во времени выбор есть не только нечто неизбежно отрицательное и несвободное, что поневоле приходится совершать при незавершенности идеи, но только в этом выборе я сознаю ту свободу, которая есть исконная свобода, потому что только в нем я впервые по-настоящему знаю себя, как себя самого. С этой точки зрения, все другие моменты свободы кажутся не более чем предпосылками для того, чтобы могла явиться на свет эта глубочайшая, экзистенциальная свобода. Эта свобода недоступна ни для какого опредмечивания, ни для какой универсализации. После того как я усвоил себе, признавая их, предшествующие моменты, передо мной только теперь открывается граница, на которой я - или, впадая в отчаяние, сознаю, что меня вовсе нет, или же осознаю в себе некое более исконное бытие. Тот, кто есть самость (Wer er selbst ist), совершает выбор в своей историчной уникальности, открывая себя в этом себе самому и другой экзистенции:
Экзистенциальный выбор не есть результат борьбы мотивов (это был бы объективный процесс), не есть лишь кажимость решения, как бы решение арифметической задачи, выясняющее известный результат, как правильный (этот результат был бы логически убедительным, и я мог бы только признать его за очевидность и сообразоваться с ним), не есть послушание объективно сформулированному императиву (подобное послушание есть или предварительная форма (Vorform) свободы, или уклонение от нее). Решающее в выборе есть, скорее, именно то, что я выбираю. Пронизывая пространство определенности и партикулярности, историчное, объективно необозримое содержание проявляется в существовании с сознанием, - отнюдь не случайности и того, что «могло бы быть и иначе», - но с сознанием изначальной необходимости нашей подлинной самости.
Этот выбор есть решимость быть в существовании самим собою (Diese Wahl ist ein Entschluss, im Dasein ich selbst zu sein). Решимость как таковая еще не есть рациональная воля, которая, несмотря ни на что, может все-таки сделать «решительно» всегда лишь нечто конечное. Она не заключается и в беззаботном осуществлении смелого в своей слепоте существования. Но решимость есть то, что дается воле еще как подарок, которым я могу по-настоящему быть, когда желаю: из которого я могу желать, но которого самого я уже не могу желать. В решимости я принимаю свободу из надежды на то, что в себе, в основе, я встречу себя самого благодаря тому, что могу желать. Решимость, однако, открывается в конкретном выборе.
Этот выбор есть всецело опосредованный выбор. Ввиду всех объективных обстояний в пространстве возможного и будучи испытана в бесконечной рефлексии субъекта, произносит свое слово абсолютное решение экзистенции. Но это решение не есть результат размышлений, хотя оно прошло через них и потому без них не существует. Решение как таковое действительно лишь в скачке. На основе размышлений я достиг бы разве что вероятностей. Но если бы моя деятельность определялась одной только вероятностью, то я вовсе бы не имел экзистенциальной решимости; ибо решимость - безусловна. Если, далее, моя деятельность определяется только успехом в расчете шансов, то решимость вообще исчезает; ибо в решимости успех уже не составляет последнего критерия истины, - в решимости берутся за то, что остается истиной, даже если терпит крах. И уж тем более, наконец, решимость не есть сугубая непосредственность произвола, в противоположность пониманию (Einsicht), но есть то, где я знаю, чего я хочу в историчной конкретности моего существования. Если я обдумал не все, если я вступаю в возможность, не взвесив ее, если я не потерялся однажды в бесконечной рефлексии, - то я не принимаю решимости, но следую слепому внушению (einer blinden Eingebung).
