Каждая форма скачка ведет в пограничных ситуациях из существования к экзистенции - к зачаточно замкнутой экзистенции, к просветляющей себя самое как возможность экзистенции, к действительной экзистенции. После скачка моя жизнь для меня становится чем-то иным, нежели мое бытие, поскольку я лишь существую. Я в некотором новом смысле говорю «я сам». Скачок к экзистенции - не то же, что рост жизни, рефлекторно, по исследимым законам, совершающей каждый раз в свое время подобающие шаги. Это - сознательное внутреннее делание, посредством которого я вступаю из некоторого «прежде» в некоторое «после», так что хотя исток и есмь я сам как мое начало, но так, что я уже в начале знаю себя как прежде бывшего (dass ich im Anfang schon mich als gewesen weiss); из возможности самобытия, в качестве которой я не сотворил себя, я скачком перешел к действительности, в которой я осознаю себя как рожденного мною для меня же самого (zur Wirklichkeit, in der ich mir meiner als mir selber durch mich geboren bewusst werde).
Три скачка шли от мирового существования перед лицом сомнительности всего - к субстанциальному одиночеству универсально знающего, от рассмотрения вещей перед лицом моего необходимого участия в мире краха - к актам просветления возможной экзистенции, от существования как возможной экзистенции -к действительной экзистенции в пограничных ситуациях. Первый скачок ведет к философствованию в картинах мира, второй - к философствованию как просветлению экзистенции, третий - к философской жизни экзистенции.
Связанные один с другим, эти скачки, однако же, не составляют восходящего ряда в одном лишь направлении, но они взаимно вызывают друг друга (treiben sich wechselweise hervor). Одиночество точечного самобытия в знании есть не только refugium42, для того чтобы сохранить себя как возможность в случае неуспеха (um im Versagen sich als M"oglichkeit zu bewahren), но положительно и само. Если, взирая на действительность экзистенции, самобытие страстно стремится вырваться из этого одиночества, то оно все-таки дорого самому себе, иначе же оно и не могло бы удержаться, как готовность. Если для экзистенции оно и преходяще, оно есть все же условие экзистенции (Wenn sie an Existenz vergeht, ist sie doch deren Bedingung). Только тот, кто был абсолютно одинок, может стать экзистенцией. Исчезновение же ее подобно жертве независимого невовлечения в мир (Opfer der unabh"angigen Nichtverflechtung in die Welt), которое, если от него отказываются как от бытия, остается как возможность.
Просветление экзистенции как философствующее мышление создает пространство, в котором экзистенция способна артикулировать свою решительность. Без него экзистенция остается темной и недостоверной. Из него она черпает свою сознательность в самодостоверном бытии. В этом просветлении есть жизнь возможности, создающей в нас чуткость, приготовление даже и к тому, что никогда не станет действительным, и широта человечности, также, как в точечном одиночестве есть вся широта знания.
Действительная экзистенция есть историчная действительность, перестающая говорить. Ее молчание выходит за предел мирового знания и философствования о возможном. Неся в себе и оставляя позади себя и то и другое, она стоит там, где у всякого знания оказывается незащищенный фланг. Без этой действительности экзистенции нет и ее возможности, которая в знающем и философствующем есть обратившийся в точку минимум ее действительности.
Всякая форма скачка становится уклонением, если формы утрачивают свое отношение друг к другу. Знающее самобытие может стать жесткой эгоцентричностью непричастного (harte Egozentrizit"at des Unbeteiligten), безразличием знания «так оно есть», которое бессердечно остается одним только знанием без бытия. Философствование, просветляющее пограничные ситуации, может как роскошество в возможном (Schwelgen im M"oglichen) замкнуться от всякой действительности и сделаться бесстыдным, как простое выдумывание экзистенциального без малейшей готовности к экзистенции. Непосредственная действительность экзистенции может в путающей страсти опуститься до радикальной потрясенности, не имеющей в себе ясности трансценденции.
- Как существование я нахожусь в ситуациях, как возможная экзистенция в существовании - в пограничных ситуациях. После скачка остается неразложимая двойственность: я есмь отныне не только в мире - и все-таки я экзистирую, лишь поскольку являюсь себе в мире. От этой двойственности я могу мнимо отречься в пользу одной из сторон, и тем самым - утратить для себя пограничную ситуацию: я совершенно выхожу из мира в некоммуникабельной и безмирной мистике, или я совершенно утопаю в нем в фактическом позитивизме.
