Протагонист полностью

Мать сжимала свечу без салфетки, не обращая внимания на капавший воск. Ника вырвала огарок из ее рук, обожглась и затрясла рукой. Мать раздраженно шикнула. Ника погасила свечку и протянула ей новую вместе с салфеткой. Лицо матери чуть смягчилось, и она – небывалое дело – благодарно кивнула.

Раздался визг, и люди расступились: у девушки позади свеча подожгла салфетку. На полу валялся огненный шмат, долговязый парень затаптывал его. В спертом воздухе повис запах паленой бумаги.

В часовню вошла женщина и замерла, будто не решаясь пройти вперед. Ей протянули свечку; она помедлила, но затем проскользнула вглубь зала. Рыжие кудри выбивались из-под плохо сидящего платка, очки то и дело запотевали, так что она сняла их и близоруко щурилась.

Пользуясь тем, что рыжая плохо видит, Ника вглядывалась, пытаясь понять: она или нет? В новостях появлялась ее фотография рядом с Никитиной, на то и был расчет Ники, но маска сбивала со следа. Почти любая из незнакомых Нике женщин могла оказаться той самой.

Сразу после отпевания рыжая направилась к выходу, минуя автобус, но Ника, отодрав материнскую руку, вцепившуюся в локоть, выскочила вслед:

– Ирина?

Рыжая обернулась, ее взгляд заметался: ворота – Ника – ворота.

– Я сестра Никиты. Можно с вами поговорить?

Она струсила, не решившись остаться на погребение и подойти к семье, но где-то в глубине души хотела быть пойманной.

Девушка спустила маску и вытащила сигарету.

– Курите?

Ирина покачала головой. Девушка щелкнула зажигалкой, втянула дым и закашлялась. Рослая, не столько красивая, сколько интересная, с высокомерным, даже чуть хищным выражением лица, она напоминала прерафаэлитскую Прозерпину. И брата. Оба – тонкокожие, темноволосые, голубоглазые. Но дело было даже не во внешности, а в чем-то неуловимом: нервной усмешке, кривящей тонкие губы, взгляде-сканере, полуприказном, всезнающем тоне, – как будто перед Ириной стояла женская версия Никиты, который успел повзрослеть.

Девушка откашлялась и затушила сигарету.

– Я вообще-то тоже не курю. У папы попросила. Он сам на айкос перешел, но в машине дежурную пачку держит. Я думала, это поможет. Как в кино, знаете…

Ирина кивнула. Вздохнула и спустила маску. В последние дни обострилась, казалось бы, подлеченная аллергическая астма. Психосоматика, уговаривала она себя, задыхаясь, но это не помогало.

– Мне стоило самой подойти. Выразить соболезнования. Извиниться.

– Не стоило, – девушка сломала сигарету. – Письмо его видели?

Ирина проговорила через силу:

– «Вы не даете вторых шансов».

– Всё видели? Или только эту страницу?

– То есть?

Девушка кивнула:

– Так я и думала. В телегу слили только последнюю страницу, отсюда и весь этот хай. Нам показали полный текст. Мать запретила его распространять, но я думаю, вы заслужили знать. Я так и решила: придете – покажу. Отправлять не буду. Можете прочитать сейчас же, при мне. Хотите?

Ирина не хотела читать предсмертное письмо, Ирина хотела уйти и позабыть навсегда об этом письме и об этом мальчике, но девушка уже протягивала телефон, не оставляя шанса на отказ.

– Вы должны прочитать.

Ирина кивнула и села на лавочку.

Страница 1

Первое правило немецкого: начиная предложение, ты должен знать, как его закончить. Одно следует за другим, всему определено свое место. В жизни так же. Одно непреложно ведет к другому, только ты понимаешь это уже к финалу: вариантов не было, связка окажется в конце предложения.

Связка – это я. Я не глагол, не движущая сила, я только элемент, затерявшийся в конце. Тот элемент, без которого всё распадется.

Я начинаю это письмо, уже зная, как его закончить, поэтому писать я буду долго. Чем дольше вьется это письмо, тем дольше вьюсь я.

Вьюсь или бьюсь – рыбой об лед, об стену горохом, насмерть, в конвульсиях, головой.

Вдребезги.