Действительно, именно так и было. Ванна, должно быть, была лучшим в мире терапевтическим средством, потому что на следующее утро мисс Стирлинг появилась во всей своей красе. Остальные уже собрались в столовой на первом этаже, предназначенной для завтраков. Это была просторная комната, в которой раньше располагалась библиотека. На трех стенах висели картины с сельскими пейзажами, а четвертая выходила на расположенную вдоль фасада отеля веранду, на которой тоже были расставлены столики, белые плетеные кресла и тележки со всевозможными закусками, десертами и фруктами. Лайнел как раз собирался положить в рот виноградину, когда услышал цокот каблучков и, повернув голову на звук, увидел входящую мисс Стирлинг с улыбкой на устах, от которой у него сжалось сердце.
— Ну надо же, очень рад видеть тебя в таком отличном настроении, — произнес он после того, как девушка поздоровалась с остальными и села рядом с ним. — Если честно, я волновался за тебя.
— Необходимо гораздо больше, чем нападение матроса-утопленника, чтобы испортить мне настроение, — ответила она, отклоняя предложенный Александром чайник, беря вместо него кувшинчик с горячим шоколадом. — Хотя я теперь не успокоюсь, пока не разберусь с этим делом. То платье от Уорта[79] было одним из моих любимых.
Лайнел невольно усмехнулся. Девушка поставила обратно на стол кувшин и повернулась к нему:
— А ты как? — тихо спросила она. — Тебе, наверное, больно, да?
— Просто ужасно, — заверил ее Лайнел. — Я испытываю жесточайшую агонию. Боль в боку превращается в жар, но самое интересное, что он начал распространяться по всему телу. А если конкретнее, то с момента твоего здесь появления.
Мисс Стирлинг как раз собиралась сделать первый глоток, но остановилась. Сквозь поднимающуюся от чашки с шоколадом дымку в черных глазах промелькнула искорка.
— Серьезно, Леннокс? Может, лучше послушаешься моего вчерашнего совета и обратишься к врачу, чтобы тот посоветовал тебе необходимое лекарство?
— Я уже это сделал и его вердикт был следующим: этот жар пройдет у меня только после того, как я вернусь в склеп кладбища Лафайет и закончу некое незавершенное дельце.
Мисс Стирлинг, поперхнувшись горячим шоколадом, кашляла и смеялась одновременно, когда в столовую вошел Оливер.
— Что ж, эти тетради оказались потрясающей находкой, Вероника. Ты даже представить себе не можешь, насколько они помогут нам в нашем расследовании.
— Полагаю, что ты читал их всю ночь, — сказал Александр, протягивая ему чайник, который только что отвергла мисс Стирлинг. Оливер наполнил чашку с нетерпением бедуина, нашедшего, наконец, оазис. — Неужели они оказались так интересны? Вчера я мельком взглянул и мне показалось, что это всего лишь записи по ведению хозяйства на плантации.
— Пара из них действительно были счетными книгами, — кивнул Оливер, — но они не так интересны, в них я не нашел ничего, что могло бы быть для нас важным.
— А остальные тетради? — спросила Вероника с другого конца стола.
— Дневники, — произнес молодой человек. Все присутствующие удивленно переглянулись. — Четыре дневника Виолы Ванделёр, которые она начала вести в 1849 году, когда ей исполнилось двенадцать лет. Я даже не смел надеяться на такую удачу.
Наслаждаясь произведенным эффектом, Оливер выложил на стол свою папку, в которой всю ночь делал заметки. Александр обрадовался его записям, так как ему совсем не улыбалось афишировать перед официантами тот факт, что они похозяйничали в складских помещениях.
— По правде говоря, Виола оказалась совсем иной, чем мы ее себе представляли после рассказа старпома «Океаника». Думаю, это была сильная, уверенная в себе женщина, но в то же время гораздо более чувствительная, чем считали ее окружающие. Она прекрасно понимала чего от нее ждут и превратила процветание плантации в главную свою цель.
— Раз уж газета, которую ты читал, писала, что именно Виола вытащила бизнес из долгов, полагаю, что женщиной она должна была быть очень решительной, — сказал Лайнел.
— Или же ее предки плохо управляли делами, — добавила мисс Стирлинг.
— Думаю, что и то, и другое вместе, — ответил Оливер. — Виола не жаловалась на свою семью, но если все-таки упоминала, например, родителей, то всегда с некой смесью обиды и смирения. Мне кажется, девушка прекрасно осознавала, что была своего рода белой вороной в окружении экстравагантных людей.
С этими словами Оливер вынул из папки стопку исписанных бумаг и положил ее на покрытый белой скатертью стол. Схватил свою чашку и торопливо осушил ее почти залпом.
