Подполковник Цагоев задержался — обещал на час, а появился почти через два. Хлопнул дверью, кашляя от пыли прошел к столу.
— Ну? Ознакомились?
Слова прозвучали как то весело — неумеренно весело.
— Что это… — выдавил из себя Скворцов
— Что именно? Выражайтесь точнее, лейтенант.
— Это. Это же…
— Это протоколы допросов предателей и изменников Родине. Врагов народа. Часть мы выудили из органов военной прокуратуры, не дали их уничтожить. По актам то они уничтожены, а на самом деле вот они, родимые… Все на месте.
Подполковник любовно погладил папку, прежде чем убрать ее на место. Казалось, каким-то сюром, безумием, что ТАКОЕ лежало не в красной папке где-нибудь в надменной Москве, а здесь, в истекающем кровью Афганистане, в ободранном, с облупившейся краской канцелярском шкафу.
— Если хочешь что-то спрятать — положи это на самое видное место — подполковник словно угадал мысли Скворцова
— Но эти… почему… почему они все это делают? Они что не понимают?!
Это не был вопрос. Это был крик о помощи. Крик души человека, воспитанном в благочинном советском застое, верящего — сам того не осознавая он верил, верил искренне, по настоящему в правильность и праведность советских идеалов. Крик ужаса при виде ЧУЖИХ — людей, которые были воспитаны и жили в одной с ним стране, но образ мыслей, правила и ценности которых отличались от его ценностей и ценностей обычных советских людей настолько, что существовать с ЧУЖИМИ в одном обществе было совершенно невозможно. Точно также, как невозможно было сосуществовать в одном обществе с людоедами или рабовладельцами. Это был крик изумления и ужаса, подобный тому, какой мог издать человек, идущий со своим другом по ночному городу и вдруг увидевший, как у друга, которого он знает бог знает столько лет, растут волчьи клыки.
Подполковник Цагоев перегнулся через стол — и даже Скворцов, многое, несмотря на молодость повидавший в жизни ужаснулся выражению глаз советского офицера…
— Нет… Все они отлично понимают… — спокойный голос подполковника резко контрастировал с ненавистью, плескавшейся в его глазах — все они прекрасно понимают и знают. Просто мы забросили ловить врагов в последние годы — вот они и расплодились. Они не преступники, Скворцов, запомни это. Они — враги!
— Сысоев! Сысоев! Старлей, твою мать! Ты что, заснул что ли? Приди в себя.
Он выныривал из черных глубин памяти, из свившей гнездо в памяти беды, возвращаясь в настоящий мир, в выстуженный десантный отсек Мишки.
В реальность…
— Минута до сброса!
— Есть минута!
Бортмеханик выглянул в ревущую круговерть за окном — а то и дело начинался снег, погода была совершенно нелетной — и спрятался обратно.
— Видимости нет ни хрена! Идем по приборам! Высадим, где сможем!
