— Чего ж дважды об одном и том же? Ну, вернулись, когда Миша уехал. Дорка ушла, у ней ребенок и свекровь сволота, не дает бабе жизни. Саков замерз, шофер в моторе плохо разбирался, он ему и помог машину завести, ну, я его после этого отпоил горячим чаем с коньячком, потом он ушел, а мы с Зиной начали мыть посуду, за день всю посуду напачкали, гуляли от души...
— А когда вы Диме коньяк отдали? — спросил Костенко.
— В тот же вечер, как Сакова проводил... Димка к нам потом зашел, сказал, что можно и крючки японские достать и лески.
— А Саков когда бутылки передал?
— Так это вы его спросите... Назавтра, верно, передал, потому что в субботу у него леска была, тоненькая, японская, а Димка без коньяка не отдаст, он на слово не верит...
— Второй вопрос, — сказал Костенко, испытывая отчего-то радость за Сакова — тот был растерянный, жалкий, но всячески пытался сохранить достоинство. — Дора помогала Минчакову упаковывать чемодан?
— Нет. Ты видала, Зин? — спросил Григорьев жену.
— Думаете, ей интересно на его грязные рубашки смотреть? — усмехнулась Григорьева. — Она ж любила его, жалела...
— А он? — спросил Костенко.
— Мужик и есть мужик, — вздохнула Григорьева. — Где плохо лежит, то и возьмет... Кому он был нужен-то, карлик? А Дорка к нему с сердцем, от всей своей одинокой бабьей души...
— Вы Журавлевых хорошо знаете? — спросил Костенко.
— «Здрасьте», «до свиданья», — ответил Григорьев, вопросительно посмотрев при этом на жену.
Та, заметив, как Костенко и Жуков переглянулись, одновременно зафиксировав этот быстрый, осторожный взгляд мужа, ответила:
— Вы только не подумайте чего... Он, — она кивнула на мужа, — знает, что я их не люблю, а мужики все на нее, на Динку, заглядываются... Мне и за Дору обидно было, когда она к Минчаку со всей душой, а он по Динке вздыхал.
— Саков от вас пешком ушел или вызвал такси? — спросил Костенко.
— Пешком.
— А кто может подтвердить, что он пошел домой? — жестко спросил Костенко, ярясь на этот свой вопрос — увы, необходимый.
— Я, — ответил Григорьев. — Он портфель свой забыл, я его отнес ему, еще Зина сказала: «Пойди пройдися, ты ж еще не протрезвел».
— Что делал Саков, когда вы к нему пришли?
— Спал. Он рано ложится.
— Долго вы у него пробыли?
— Да нет, отдал портфель и ушел...
— Ой, конечно, портфель он мне принес, — обрадовался Саков, сидевший в кабинете Костенко — гора окурков высилась в пепельнице, дым плавал слоистый, фиолетовый, тяжелый. — Я совсем об этом забыл!
Журавлева — Костенко приехал к ней около двенадцати — была в халатике уже, лицо намазано густым слоем питательного крема.
— Простите за поздний визит, — сказал Костенко, — но мне нужно уточнить еще одну деталь.
— До утра не ждет? — женщина пожала плечами. — Проходите.
— Спасибо. Супруг уже спит?
— Супруг работает в вечернюю смену, — как-то усмешливо выделив слово «супруг», ответила Журавлева, — он вернется с минуты на минуту.
— А в тот вечер, когда к вам приезжал Минчаков, супруг, — Костенко специально повторил столь неприятное Журавлевой слово, — был дома?
— Мы ведь ответили на этот вопрос. Да, мы были вместе.
— Нет, я имею в виду тот вечер, когда Минчаков забрал у вас посылку...
Журавлева поднесла руку к виску, лоб ее сжался морщинами, которые стали особенно заметны из-за слоя крема:
— Да.
— А вы Минчакова проводили к машине?
— Нет. Я видела из окна, как он сел в машину...
— Шофер был за рулем?
— Я не видела.
— Меня интересует — к вам вместе с Минчаковым шофер не поднимался?
— Нет.
— Значит, лица шофера вы не видали?
— Нет.
— И номера такси не запомнили?
— Нет.
— Ну, извините, — сказал Костенко и поднялся.
Ранним утром следующего дня Костенко все же решил не вызывать Крабовского в УВД, потому что дважды прочитал его показание, как тот увидал мешок с трупом. С человеком, который столь пространно и увлеченно пишет, надо разговаривать, аккуратно направляя беседу в нужном для дела направлении, а в служебном кабинете такой разговор вряд ли получится.
— Крабовский? — удивленно переспросили Костенко в институте. — Так он в библиотеке, он там проводит все время!
— Почему именно в библиотеке? Разрабатывает новую тему?
Девушки — видимо, лаборантки — посмеялись:
— У него каждый день новые темы. Сейчас он хочет доказать, что и языкознание связано с проблемой бюрократии — то есть с потерей качества времени, похищенного общественно полезного труда.
— А что? — улыбнулся Костенко. — Интересная тема...
...Крабовский был обложен книгами. Несколько минут Костенко наблюдал за тем, как тот работал, подивился стремительной точности движений «кладоискателя», его прекрасным прикосновениям к словарям и тетрадям.
— Алексей Францевич, — окликнул его Костенко. — Я — по вашу душу.
— Верите в существование души? — мгновенно среагировал Крабовский, не поднимая головы от страницы. — Прекрасно, есть тема для беседы. Но только завтра, сегодня я занят.
— Завтра я занят. Увы. А поговорить надо...
— «Поговорить надо», — повторил Крабовский, чуть отодвинул книгу, снял очки. — Вы из уголовного розыска? Вполне типичная фраза вашей номенклатуры: «Надо поговорить».
