— А это мой муж. Вы его дождетесь?
— Зависит от того, когда он возвращается...
— По-разному. Иногда за полночь, он делом живет.
— А это кто? — спросил Костенко, указав на пожилого бородатого человека.
— Дядя Авессалом, я ж говорила, который чайник, — она засмеялась своей шутке. — Из Адлера, брат мамы...
Женщина пролистала альбом до конца, удивилась, начала листать снова:
— Как же так, здесь были три фотографии: Коля в осоавиахиме, на аэродроме и перед уходом в армию...
— Он там бритый был?
— Коля? Нет, с чубом, красивый парень, косая сажень в плечах, копия отца, словно вылитый.
— Галина Ивановна, а отец... Кротов... был жадным человеком?
— А что такое жадность? — задумчиво спросила женщина и снова начала перелистывать альбом. На лице ее было недоумение.
— По-моему, жадность не нуждается в определении...
— Еще как нуждается... Он был расчетлив: чертежник, что ж вы хотите, а один из его дядек ловил собак, этим и кормился, сдавал на мыловарню... Мама ненавидела дядьку, я помню, когда он однажды заговорил о нем, мама крикнула: «Умоляю тебя, никогда не говори при мне об этом изверге!»
— Почему?
— Какие-то вещи даже у мамы спрашивать неловко. Она тогда побледнела вся, синяки под глазами мгновенно набрякли... Нет, но где же Колины фотографии?!
— Ваш воспитатель альбом смотрел?
— Конечно, это ж у нас в традиции — альбомы рассматривать.
Перед тем как показать Кротовой фотографию ее сводного брата, Костенко спросил:
— Вы не договорили, Галина Ивановна... Про жадность и расчетливость...
— Понимаете, мама очень добрая была, ангельской души женщина... Готовится, например, его день рождения отпраздновать, пирогов напечет, самогонки нацедит, на водку он денег никогда не давал, а пироги мама делала с луком и картошкой, объедение... С яйцами еще очень любила печь, с грибами. Мы с ней часто в горы уходили, грибов насобираем, насушим, а потом всю зиму суп едим, картошка своя, ничего у него можно и не просить... И еще мама икру делала грибную — знаете, какая икра?! Ну вот... Поставит приборы на стол, стаканчики там, тарелки, а он только пальцем тычет: «Здесь кто, здесь кто, здесь кто?» Мама отвечает, а он: «Этот мне не нужен, этого морду видеть не хочу, этот слишком болтает, распустился, позволяет себе всякое, от греха, нечего с ним знаться. Этого не пущу, пьяница, начнет песни орать, как в деревне...» Когда умер, на книжке осталось девять тысяч... А черный костюм так себе и не купил...
Костенко достал из кармана пиджака бумажник, раскрыл его, показал фото женщине:
— Этот воспитатель у вас был?
— Ой, батюшки-светы, он!
— Когда он вас навестил?
— Да с месяц, наверное...
— Одет был во что?
— Так он капитан, моряк, в звездах я не разбираюсь, правда... Погодите-ка, а почему вы из газеты — и с этим?
— Я пишу для журнала «Человек и закон», а мы там всякие дела раскручиваем, Галина Ивановна... Адреса он вам, конечно, не оставил?
— Обещал написать.
«Значит, он сжался перед броском, — понял Костенко. — Он подбирает последние крохи, он не хочет, чтобы хоть что-нибудь осталось после него на память».
— Но он такой же, как на фотографии?
— Покажите еще раз, я его глаза сразу увидала, они запоминаются — глаза человека, знавшего, что такое блокада Ленинграда...
— А как можно такие глаза описать?
— Они очень живые, но в самой глубине — пустота, боль непроходимая, затаенность, страх перед завтрашним днем. Так мне кажется, хоть я блокаду почти не помню. Помню только, каким тяжелым и холодным был кусок хлеба и как в нем пальцы вязли... Как в пластилине...
Она взяла фото, посмотрела:
— Он сейчас в очках, с усами, потолстел...
— Усы — седые?
— Знаете, нет... Он вообще почти совсем без седины, шатен, не дашь его возраста, выглядит значительно моложе...
— Это очень опасный преступник, Галина Ивановна. Очень. Если он к вам вдруг, — вряд ли, конечно, но если — придет, вы не вздумайте сказать ему про мой визит. И не покажите вида, что заметили пропажу фотографий... И вот вам телефоны — здешний и московский... А теперь давайте-ка вспоминать — все, что только можно о нем вспомнить.
От Осташкова Кротов шел по заросшему большаку, сквозь пустые, словно бы вымершие деревни. Несколько деревень он угадал лишь по остаткам труб — все остальное сгорело.
К колхозу «Светлый путь» — всего шесть дворов цело — он подошел под вечер, свернул с большака на опушку леса, присел на пенек и долго изучал дома — хотел проверить себя, определить дом Милинко, соотнося свой анализ с обликом морячка, который, раскачиваясь, шел по лесной дороге под Бреслау.
