— Да, это Кротов.
— «Немо»? — спросил Костенко.
Юмашев на какое-то мгновение задумался, потом ответил — с каким-то странным, жестким, быстрым смешком:
— Именно так. «Немо Амундсенович Заика»... Скажите на милость, вы его в глаза не видали и такие подробности знаете. А я забыл. Не напомни вы — ни за что бы не вспомнил.
— А почему вы так странно улыбнулись, когда вспомнили? — спросил Костенко.
— Заметили?
— Профессия такая.
— У меня, между прочим, подобна вашей. По цехам идешь — замечай, иначе все разнесут по кирпичикам. Только вы за это наказать можете, а я обязан по-отечески журить прощелыгу, чтобы он посовестился впредь воровать соцсобственность и понял, наконец, что зарплата — это честнее, чем уворованное добро, хоть и меньше в деньгах. Если б мог гнать взашей мерзавцев, спекулирующих званием рабочий, если б мог поощрять реальной, ощутимой премией, если б, наконец, неисправимых прогульщиков и расхитителей мог посадить, как вы...
— Я посадить не могу — к счастью. Посадить может прокуратура, мы под нею ходим.
— Ну и плохо!
— Нет, хорошо! Беспамятство — опасная штука, Глеб Гаврилович.
— Вы на то время не нападайте, не надо... Были перегибы, но время трогать не след, правильное было время...
— Если то было правильным, значит, нынешнее — нет?
— Я этого не сказал.
— Что ж вы позицию свою не отстаиваете? Коли замахнулись — рубите. И речь идет опять-таки не о том, чтобы
— Что он натворил?
— Он — враг.
— Доказательства есть?
— Это хорошо, что вы доказательств потребовали. Раньше-то, в те времена, которые вам по душе, мы себя этим не очень обременяли, — не удержавшись, заметил Костенко. — Прямых улик нет, одни косвенные.
— Он что, изменник Родины? Каратель?
Костенко вдруг расслабился, полез за сигаретой:
— Почему так подумали?
— Потому что я учился с ним в одном классе пять лет, духовную его структуру знаю достаточно хорошо.
— Он заикался сильно? — неожиданно спросил Костенко.
— Как вам сказать... Иногда — сильно, а так — в меру. Очень чавкал некрасиво перед тем, как начать заикаться...
— Про карателя — вы попали в десятку. Мы искали его по поводу двух убийств, зверских, фашистских прямо-таки, а вышли на его власовское прошлое...
— Взяли?
— Что? — Костенко сыграл непонимание. — О чем вы?
— Будет вам, — устало сказал Юмашев. — Прекрасно вы понимаете, что я имею в виду арест...
— Нет. Мы собираем о нем все сведения — по крупицам, самые, на первый взгляд, незначительные.
Юмашев начал расхаживать по кабинету, остановился около большого — чуть не во всю стену — окна, долго смотрел на заводской двор, потом вдруг побежал к селектору, яростно нажал кнопку:
— Водитель МАЗ 32-75! Как тебе не стыдно?! Ты левым колесом на асбестоцементные трубы наехал! Это ж хулиганство!
Голос Юмашева грохотал на весь заводской двор. Он снова бросился к окну. Костенко и Сандумян, переглянувшись, поднялись, подошли к нему. Шофер выскочил из машины, недоумевающе, со страхом смотрел на громадину административного корпуса.
— А оштрафуй я его — уйдет к соседу, — зло сказал Юмашев, — всюду стены заклеены: «Приглашаем на работу!» Благо социализма обращается в его противоположность! Допечатали б хоть: «Требуются характеристики с предыдущего места работы, пьяниц и лодырей не берем!»
— Опять-таки согласен, — сказал Костенко. — Стопроцентно...
Юмашев дождался, когда шофер отъехал, осторожно маневрируя между трубами, разбросанными в беспорядке, вернулся за стол.
— При всем при том одного, главного, все-таки мы достигли: коллективизм, чувство локтя, верно ведь? — как-то ищуще, с затаенной горечью спросил он.
— Не везде, не всегда и не во всем, но даже то, чего добились, — серьезное дело, — согласился Костенко. — А чего стоит один наш черный рынок на книги? Это ведь и есть революция культуры.
— Кстати, Кротов не читал книг. Вообще не читал, можете себе представить?! Гундел постоянно: «Неинтересно, так не бывает, неправда!» Я с ним подрался однажды из-за того, что он на Гулливера попер: «Нет таких гномов, ерунда это все!» Я ему и так доказывал и эдак, а он свое: «Людей дурачат, а сами за дурацкие сказки деньги лопатой гребут!» — «Так он же умер, Свифт!» — «Значит, кто другой за него гребет!» Это в нем от отца. Тот говаривал: «Линия — единственная правда в жизни, все остальное бессмыслица. Только чертеж позволяет понять сущность правды». Он ему и привил эдакий практицизм, «что нельзя пощупать и увидеть — то не существует, обман и химера».
— А как это сопрячь с «Немо»?
