— Иван Ильич был очень резким человеком; никто не знает, что произошло тогда у них на вечеринке, но он ударил завуча Завьялова, удар пришелся по виску. Завьялова увезли в больницу с сотрясением мозга. Потом над Иваном Ильичом был суд, дали два года тюрьмы... Через семь месяцев он вернулся... А у него дома — он приехал без предупреждения, за хорошую работу освободили значительно раньше срока — сидел завуч Завьялов... Иван Ильич прошел в свой закуток — у них был свой дом, с массой маленьких закутков, покойник не любил больших помещений; дождался, пока завуч ушел — тот даже пытался с ним заговорить, но покойник свою дверь не открыл; вышел в столовую. А там сидела покойница и Коля. Дело в том, что завуч, чувствуя, видимо, свою вину, приходил подтягивать Колю — у того очень плохо шли гуманитарные дисциплины, совершенно не давались литература, история, география. Никто не знает, что творилось в доме у Кротовых, только соседи слышали, как пронзительно кричал Коля, очень кричал. А после исчез, и нашли его в море через четыре дня: он сбежал из дома, угнал рыбацкий баркас. Но разыгрался шторм, холодно, волны, ужас — представляете состояние ребенка? После этого он и стал заикой. Покойница две недели не выходила из дома, но с той поры совершенно исчезла ее былая самостоятельность и красота — она как-то съежилась и постоянно смотрела на покойника рабскими глазами побитой собаки...
— Иван Ильич был очень жестоким человеком? — спросил Костенко.
— Я бы сказала иначе. Я бы сказала, что он был справедливым человеком. За измену на Руси бабу испокон века драли вожжами...
— Но ведь вы считали, что измены не было? — заметил Костенко.
— Была, видимо, моральная измена, а она подчас страшнее физической.
— И в чем же выразилась измена Аполлинарии Евдокимовны?
— Кого? — удивилась старушка. — Кого?
— Так звали покойницу, — пояснил Сандумян. — Жену Кротова.
— Да? Незадача, а я как-то и не знала ее имени, помню только, что поповское, — и она засмеялась мелким, быстрым, захлебывающимся смехом.
— Иван Ильич был красивым мужчиной? — поинтересовался Костенко.
— О, невероятно! Сильный! Высокий! Уверенный в себе! Очень красивый, мы все были от него без ума.
— До этого Коля не заикался? — уточнил Сандумян.
— Нет. Никогда... Он стал очень тяжело заикаться, бедный мальчик... В нем произошел какой-то внутренний слом...
— Какой? Затаился? Стал тихим?
— Наоборот! Из бутылки выпустили джинна! Он, мне кажется, понял значение силы. Только ее ведь и боятся люди. И он стал главным драчуном — как что не по его норову — сразу в драку! Но я его все равно любила. В нем не было этого отвратительного, как у некоторых учащихся, чувства стадности.
— То есть? — не понял Костенко.
— Вы же помните школу, — ответила Александра Егоровна. — Кто-то набедокурил, зло нужно наказать, — непременно и безусловно, — но ведь не говорят, паршивцы, про зачинщика. Однако его необходимо выявить и наказать, тогда другим будет неповадно... И только один мальчик в классе помогал мне — Коля.
— Ябедничал? — спросил Сандумян.
— Вы плохой педагог, — Александра Егоровна даже передернула острыми плечиками. — Что значит — ябедничал? Он говорил правду. А другие — из ложного понимания духа товарищества — покрывали виновника, молчали.
Костенко снова положил руку на колено Сандумяна и спросил:
— Гоше Козел часто доставалось от него?
— Козел был маленьким тираном. Он горел своими лозунгами и требовал, чтобы все были, как он. По-моему, он был карьеристом...
— А чего ж на фронт добровольно ушел? — снова не удержался Сандумян.
— Вы думаете, бескорыстно?! Он наверняка полагал, что его определят в газету — стишки писать! А пришлось воевать! Взялся за гуж, не говори, что не дюж! Вы думаете, Козёл (она снова произнесла фамилию именно так, как и ждал Костенко, с ударением на втором слоге) не донимал учителей?! Комсомол, ему все можно, а мы — мещане, обыватели, да еще не у всех чисто пролетарское происхождение! Нет, нет, их даже сравнивать нельзя, двух этих детей...
— Александра Егоровна, а когда Коля Кротов увлекся авиацией?
— Знаете, он будто чувствовал приближение войны... За полгода, ранней весной, начал посещать Осоавиахим и, к нашему вящему удивлению, пролетел над школой с Игорем Андреевичем! Крылышками помахал!
— А кто такой Игорь Андреевич?
— Наш аэронавт! Кумир всех мальчишек! Во времена оны служил в белой гвардии, поэтому его не пригласили в РККА, но он пристроился в Осоавиахиме. Весь в кожаном, перчатки с раструбами, усы, брови вразлет, удивительный был мужчина! Он, правда, потом перелетел к немцам в Новороссийск...
— Как фамилия кумира? — спросил Костенко.
— Не помню... Игорь Андреевич... Его все звали Игорь Андреевич!
Сандумян поднялся:
— У вас тут поблизости есть телефон?
— Обещают в следующей пятилетке, пока нет...
— Ничего, — сказал Костенко, — успеете, Месроп... Садитесь... Александра Егоровна, у вас случаем писем от Коли нет? Он, видимо, очень хорошо к вам относился...
— Письма! — она прыснула со смеха. — Умей он хорошо писать, его бы устроили на работу, где давали бронь, а не отправили на войну...
