– Несколько дней назад, тот мужчина, Карамазов, прятался практически в подвале и был не способен даже выйти за пределы Рима, но когда он встретил Эмилию, то за несколько дней готов был вывернуть мир наизнанку, чтобы достигнуть целей… и удивить её.
От тембра и «эмоциональности» голоса Данте, рядом стоящей с ним девушке, стало неимоверно холодно, а на душе побежала прохлада, словно она общается с машиной, а не живым человеком.
– Так кем она стала для него? – внезапно вопросил Магистр.
– Что? Я не поняла.
– Кого увидел в Эмилии Карамазов, что так воспарял духом?
Девушка закрыла глаза, закатив их за веками, и стала лихорадочно перебирать руками, после чего ответила:
– Любовь, может быть.
– А ещё? – всё продолжал «вкапываться» Данте.
– Надеждой?
– Правильно, – послышалось одобрение, издаваемое в потоках выдыхаемого воздуха.
– Подождите, вы хотите сказать, что я ваша надежда?
Края губ Магистра слегка шевельнулись, словно он захотел улыбнуться, но внутренняя его суть жёстко подавила этот позыв эмоций.
– Не только для нас, но и для миллионов людей, которые сейчас находятся не в самом лучшем положении. И только ваше появление способно изменить положение дел, сделав нашу страну на шаг ближе к стабильности.
– Но как?
Данте уловил в голосе девушки непонимание и сам не мог осознать, почему она не может уловить суть дел, вникнуть в их глубинное состояние, понять, какова её роль в мировом деле утверждения вечного постоянства.
Губы Магистра разомкнулись и небольшая запылённая комната, наполнилась голосом, в котором были крапины дрожи, которая слегка умаляла холод его речей:
– Калья, вы жена своего мужа, которого любили десятки миллионов человек. Вы та, кто способна рассказать о нём правду, восстановить его доброе имя. Когда народ услышит ваши речи, то наверняка захочет спросить с нового правителя.
Дрожь в словах Данте родилась от глубокого стыда, который сейчас его сжирал, проедая крепкую стену всякого безразличия и душевного льда. Горечь брала его от того, что он чётко, как ясный день, осознавал то, что повинен в смерти второго канцлера. Лёгкая горечь с комом медленно подходили к горлу, на душе начали скрести совесть и печаль, переходящую в длинную монотонную изматывающую песнь. Впервые за долгое время Данте почувствовал некое подобие эмоций, которые способны были довести Магистра до такого состояния, что он откроет бутылку вина времён Раннего Неовозрождения и опустошит её всю. Не самый лучший опыт во вновь открывшихся эмоциях, а точнее их подобии. И тут Магистр осознал ещё одну вещь, которая подвела его к грани. Он подумал, а что если он всю эту компанию начал ради того, чтобы не восстановить справедливость, не установить бесконечную стабильность в Автократорстве, которую лелеял и мечтал, а отчистить имя второго Канцлера и искупить собственные грехи и ошибки перед прекрасной вдовой.
– Казимир, – шёпотом сорвалось с губ Кальи, прервав размышления Магистра. – Кем теперь я ему придусь? Воскресшей женой, символом сопротивления или теперь опасной смутьяншей, решившей воспользоваться чьим-то именем ради собственного блага?
Каблуки сапог Данте зазвучали по деревянным доскам, и он устремился к выходу, оторвавшись от окна, но прежде чем выйти из башни, обратился к прекрасной гостье:
– Вы можете мнить себя как угодно, но знайте, для нас, для народа вы надежда, которая долгое время была сокрыта во мраке. Мы вас искали повсюду, шли к вам везде: начиная от канализаций Рима, продолжая серыми джунглями Милана, переходя в пьянящую мглу востока. Вы не показывали себя, скрывшись в сумраке мира. Но сейчас вы нужны всему народу и должны себя ему явить. Пойдемте, госпожа Калья, у нас много дел.
На лице девушки расцвела улыбка. Её полноватые губы наполнились жизнью, став подобно цвету алых роз. Её слух наполнил прекрасный звук плескания воды о скалы, который, с помощью специальных устройств разносился по всей крепости, чем дарил неистовое спокойствие всем. Калья, получившая душевный импульс уверенности от слов Данте и умиротворённая звуком прибоя, поняла, что она сможет исполнить для своего покойного супруга вечную клятву верности, данную у алтаря и восстановить его доброе имя. Надежда наконец-то взяла верх над слабостью и безразличием, что стало точкой начала сложения нового хода истории.
Командный бункер где-то на Крите.
В помещении, облицованным камнем было холодно и даже неприветливо. Всё повсюду было серо, как будто само мироздание удалило из пространства иные краски, сделав палитру монохромной.
Помещение оказалось совершенно небольшим, по размеру напоминая чем-то тюремную камеру, к которой был подведена вентиляция и посреди, на прохладном полу, стоял круглый столик на одной ножке без стульев, тоже выкрашенный в серый цвет, чем мог повергнуть любого художника в цветовой шок.
