– Слушай, какой хороший пес, – проговорил Стью, внезапно ощутив комок в горле. Перед глазами у него вдруг прошли все собаки, которых дарила ему мать, начиная с Шустрика, появившегося, когда Стью исполнилось пять лет. Много собак. Может, меньше, чем карт в колоде, но все равно много. Это приятно – иметь собаку, а насколько он знал, других собак, помимо Коджака, в Боулдере не было. Стью посмотрел на Глена и быстро отвел глаза. Догадался, что даже старые, лысые социологи не любят, когда их застают плачущими. – Хороший пес, – повторил он, и Коджак постучал хвостом по половицам крыльца, вероятно, соглашаясь, что да, он действительно хороший пес.
– Зайду на минутку в дом, – просипел Глен. – Мне надо в туалет.
– Конечно. – Стью по-прежнему смотрел в пол. – Хороший мальчик, Коджак, разве ты не хороший мальчик? Точно, хороший!
Коджак, соглашаясь, стучал хвостом по половицам.
– Можешь перевернуться? Изобрази мертвого, мальчик! Перевернись!
Коджак послушно перекатился на спину, распластал задние лапы, поднял вверх передние. На лице Стью отразилась тревога, когда он мягко провел рукой по нашлепке из пластыря, приклеенной Диком Эллисом. Под пластырем виднелись красные воспаленные порезы. Кто-то напал на Коджака, и это точно была не другая бродячая собака. Собака попыталась бы вцепиться в морду или в шею. Коджак схватился с кем-то еще. С кем-то более подлым. Может, с волчьей стаей. Но Стью сомневался, что Коджаку удалось бы уйти от волчьей стаи. В любом случае ему повезло, что его не выпотрошили.
Хлопнула сетчатая дверь, Глен вернулся на крыльцо.
– Тот, кто на него напал, едва не вспорол ему брюхо, – сказал Стью.
– Раны глубокие, и он потерял много крови, – согласился Глен. – И я не могу не думать, что произошло все это исключительно по моей вине.
– Дик предположил, что раны нанесены волками?
– Волками или, возможно, койотами… но он думает, что едва ли это работа койотов, и я склонен с ним согласиться.
Стью похлопал Коджака, и тот перекатился на живот.
– Как вышло, что все собаки передохли, а волков осталось достаточное количество – и это к востоку от Скалистых гор, – чтобы искалечить хорошего пса?
– Наверное, мы этого никогда не узнаем, – ответил Глен. – Как не узнаем, почему эпидемия уничтожила лошадей, но не коров, и большинство людей, но не нас. Я не собираюсь даже думать об этом. Просто запасусь большим количеством «гейнсбургеров» и буду их ему скармливать.
– Да. – Стью смотрел на Коджака, глаза которого практически закрылись. – Ему досталось, но детородные органы в полном порядке… я посмотрел, когда он переворачивался на спину. Так что надо подыскивать ему подружку, знаешь ли.
– Это точно, – задумчиво ответил Глен. – Хочешь джина с тоником, Восточный Техас?
– Черт, нет. Возможно, я только год проучился в профессионально-техническом училище, но я не гребаный варвар. Пиво есть?
– Думаю, смогу выделить тебе банку «Куэрса». Теплого, однако.
– Заметано.
Стью двинулся следом за Гленом, открыл сетчатую дверь и остановился, чтобы вновь посмотреть на Коджака.
– Спи сладко, мальчик, – сказал он псу. – Хорошо, что ты с нами.
И прошел в дом.
Но Коджак не спал.
Он пребывал где-то между сном и бодрствованием: в таком состоянии проводят немало времени живые существа, получившие тяжелые ранения, которые все-таки недостаточно тяжелы, чтобы расстаться с жизнью. Глену предстояло провести много часов, не давая Коджаку чесаться, чтобы тот не сорвал пластырь, вновь не разодрал раны и не занес в них инфекцию. Однако это будет позже. А сейчас Коджака (который иногда все еще думал о себе как о Большом Стиве, так его звал прежний хозяин) вполне устраивало это промежуточное, сумеречное состояние. Волки напали на него в Небраске, когда он обнюхивал землю вокруг того дома на домкратах в маленьком городке Хемингфорд-Хоум. Запах ЧЕЛОВЕКА – ощущение ЧЕЛОВЕКА – привел его к этому дому, а потом исчез. Куда он подевался? Коджак не знал. Волки, четыре волка, вышли из кукурузы, словно косматые души мертвых. Их глаза сверкали, губы оттягивались назад, обнажая зубы, низкое рычание, доносящееся из горла, выдавало намерения. Коджак отступал, тоже рыча, его когти взрывали землю во дворе матушки Абагейл. Слева качели из покрышки отбрасывали бездонную круглую тень. Вожак атаковал, когда задние лапы Коджака оказались в тени крыльца. Атаковал, прижимаясь к земле, стремясь добраться до брюха, и остальные последовали за ним. Коджак прыгнул вперед и вверх над мордой вожака, открывая ему свой живот, а когда вожак начал кусать и царапать, вогнал зубы в шею волка, вогнал глубоко, пустив кровь, и тот завыл, попытался выбраться из-под Коджака, от его храбрости не осталось и следа. А когда он выбирался, зубы Коджака разомкнулись и со скоростью света сомкнулись на нежной волчьей морде, и вожак дико завопил, чуть ли не зарыдал, потому что нос оказался изорван в клочья. Он развернулся и, воя от боли, убежал, мотая головой из стороны в сторону, разбрызгивая кровь, а зачатки телепатии, свойственные зверям одного семейства, позволили Коджаку достаточно ясно прочитать его мысли.