Однако с последним таймером он то ли ошибся в расчетах, то ли что-то напутал в конструкции. Таймер загорелся, когда Мусорный Бак снимал крышку с дренажной трубы на крыше резервуара. Ослепительно белой вспышкой горящий парафин вырвался из трубки, окутав его левую руку огнем. Будь этот огненный рукав из более легкой жидкости, он бы легко стряхнул его. Но парафин облепил руку, она словно попала в жерло вулкана.
Крича, он принялся бегать по крыше резервуара, отталкиваясь от ограждения, как человеческий шарик для пинбола. Если бы не ограждение, свалился бы вниз, падал бы и падал, переворачиваясь, будто факел, брошенный в колодец. Только случай спас ему жизнь. Ноги его заплелись, и он упал на левую руку. Тело затушило пламя.
Он сел, ослепленный безумной болью. Потом Мусорный Бак думал, что только слепая удача – или воля темного человека – уберегла его: он же мог сгореть заживо. Большая часть парафиновой струи пролетела мимо. Поэтому он ощущал благодарность, но только ощущение это пришло позже. В тот момент он мог только кричать и раскачиваться взад-вперед, отведя обожженную руку подальше от тела, а кожа на ней дымилась, и хрустела, и сворачивалась.
Когда небо уже начало темнеть, он смутно припомнил, что установил с десяток зажигалок-таймеров. Они могли вспыхнуть в любой момент. Он считал смерть желанным избавлением от безумной боли – однако смерть в языках пламени вызывала ужас.
Каким-то образом он спустился с резервуара и поплелся прочь, протискиваясь между застывшими автомобилями, по-прежнему держа поджаренную руку подальше от тела.
К тому времени, когда Мусорный Бак добрался до маленького парка в центре города, солнце уже закатывалось за горизонт. Он сел на траву рядом с двумя площадками для шаффлборда[143], пытаясь вспомнить, что делать с ожогом. «Смазать маслом» – вот что сказала бы мать Дональда Мервина Элберта. Но она могла говорить совсем о другом ожоге, скажем, паром или капелькой жира, брызнувшего со сковородки, на которой жарился бекон. Он представить себе не мог, как смазывать маслом потрескавшееся и почерневшее месиво между локтем и плечом. Не мог представить себе, как до него дотронуться.
Внезапно гигантский взрыв раздался в восточной части города, словно материю реальности рывком разорвали надвое. Жидкая колонна огня выстрелила в темно-синее небо. Ему пришлось сощуриться, чтобы смотреть на нее сквозь слезы.
Несмотря на боль, огонь радовал его… более того, приносил наслаждение, вызывал восторг. Огонь был лучшим лекарством, по эффективности превосходившим морфин, который он нашел на следующий день (как доверенное лицо администрации, в тюрьме он работал не только в библиотеке и гараже, но и в лазарете, поэтому знал, для чего нужны морфин, элавил и дарвон). Он не связывал свою нынешнюю агонию с этой огненной колонной. Он только знал, что огонь – это хорошо, огонь – это прекрасно, что огонь ему нужен теперь и будет нужен всегда. Чудесный огонь.
Мгновением позже взорвался второй нефтяной резервуар, и даже здесь, в трех милях от места взрыва, он ощутил теплую воздушную волну. Еще один взрыв, еще. Короткая пауза – и шесть взрывов, один за другим. Теперь пламя стало слишком ярким, чтобы смотреть на него, но он все равно смотрел, забыв про обожженную руку, забыв про мысли о самоубийстве.
Прошло больше двух часов, прежде чем взорвался последний нефтяной резервуар, но и тогда наступившая темнота не стала темной, от языков пламени ночь окрасилась в желтый и оранжевый цвета. Пылал весь восточный горизонт. Зрелище это напомнило ему картинку из книжки комиксов, которая была у него в детстве, «Войны миров» Герберта Уэллса. Теперь, по прошествии многих лет, мальчик, которому принадлежала та книжка, ушел, но его место занял Мусорный Бак, владевший удивительным, ужасным секретом луча смерти марсиан.
Пришло время покинуть парк. Температура воздуха уже поднялась на десять градусов. Мусорный Бак понимал, что должен идти на запад, оставляя огонь позади, как он сделал в Паутенвилле, убегая от расширяющейся арки уничтожения. Да только бежать он не мог. Поэтому заснул на траве, а сполохи огня гуляли по его лицу – лицу утомленного, измученного плохим обращением ребенка.