Противостояние полностью

Зато ему начала сниться старая женщина. В этих снах он лежал на животе посреди кукурузного поля, буквально парализованный ненавистью и страхом. Было ясное утро. Он слышал, как каркают многочисленные вороны. Перед ним стояла стена широких кукурузных листьев, похожих на наконечники копий. Не желая этого, но не в силах остановить движения рук, он раздвигал листья и всматривался в зазор между ними. Видел старый дом на поляне. Дом стоял то ли на бетонных блоках, то ли на домкратах, то ли еще на чем-то. Рядом росла яблоня, к одной ветке крепились качели из автомобильной покрышки. На крыльце сидела чернокожая старуха, играла на гитаре и пела какую-то старую церковную песню. Песни менялись от сна ко сну, но Мусорный Бак знал их все, потому что когда-то жил в одном доме с женщиной, матерью мальчика, которого звали Дональд Мервин Элберт, и эта женщина пела те же песни, пока прибиралась по дому или хлопотала на кухне.

Эти сны были кошмарными, и не только потому, что в конце каждого случалось нечто невероятно ужасное. Поначалу создавалось ощущение, что в этих снах нет ничего пугающего. Кукуруза? Синее небо? Старуха? Качели? Что тут страшного? Старухи не бросаются камнями и не насмехаются, особенно старухи, которые поют прославляющие Иисуса песни вроде «В это великое утро» или «До встречи, мой Владыка, до встречи». Камнями бросались карли йитсы этого мира.

Но задолго до того, как сон заканчивался, страх парализовал Мусорного Бака, будто перед собой он видел не старуху, а какой-то тайный, едва скрываемый свет, который в любое мгновение мог вспыхнуть вокруг нее, окружив сиянием. В сравнении с этим светом пылающие нефтяные резервуары Гэри выглядели свечами на ветру, свет был бы столь ярким, что сразу выжег бы ему глаза. Именно в этой части сна Мусорный Бак думал: Пожалуйста, уведи меня от нее, я не хочу оставаться рядом с ней, пожалуйста, ну пожалуйста, выведи меня из Небраски.

Потом песня, которую она пела, резко обрывалась на полуноте. Она смотрела на то место, откуда он подсматривал за ней через крохотную щель в ширме из листьев. Ее лицо покрывали морщины, сквозь поредевшие волосы просвечивал коричневый череп, но глаза сверкали, как бриллианты, наполненные светом, которого он боялся.

Старым, надтреснутым, но сильным голосом она выкрикивала: Ласки в кукурузе! – и он чувствовал происходящие с ним изменения, а посмотрев вниз, видел, что превратился в ласку, коричнево-черного крадущегося зверька, покрытого шерстью, с длинным и острым носом, с черными глазами-бусинками, с лапами, заканчивающимися коготками. Он стал лаской, трусливым ночным зверьком, охотящимся на слабых и малых.

Тут он начинал кричать и, вероятно, просыпался от собственного крика, весь в поту и с выпученными глазами. Руки тут же принимались ощупывать тело, чтобы проверить, все ли человеческие части на месте. В конце этого панического осмотра он хватался за голову, чтобы убедиться, что она по-прежнему человеческая, а не длинная, и гладкая, и обтекаемая, покрытая шерстью и по форме напоминающая пулю.

Четыреста миль по Небраске он проехал за три дня, подгоняемый ужасом, который не отпускал его ни на минуту. Границу с Колорадо пересек неподалеку от Джулсберга, и страшный сон начал таять, тускнеть.

(Что же касается матушки Абагейл, то она проснулась ночью пятнадцатого июля – вскоре после того как Мусорный Бак проехал чуть севернее Хемингфорд-Хоума – от жуткого холода и смешанного чувства жалости и страха. Кого или что она жалела, так и осталось для нее тайной. Она подумала, что ей, возможно, приснился правнук Эндерс, который в шесть лет погиб на охоте в результате несчастного случая.)

Восемнадцатого июля к юго-западу от Стерлинга, штат Колорадо, не доезжая до Браша, Мусорный Бак встретил Малыша.

Мусорник проснулся, когда начали опускаться сумерки. Несмотря на одежду, которой он занавесил стекла, в «мерседесе» царила жара. Горло напоминало пересохший колодец, стенки которого ошкурили наждачной бумагой. В висках пульсировала боль. Он высунул язык и коснулся его пальцем. На ощупь язык не отличался от высохшей ветки. Садясь, он положил руку на рулевое колесо «мерседеса» – и отдернул ладонь, зашипев от боли, так оно раскалилось. Прежде чем повернуть ручку двери, пришлось обернуть ее подолом рубашки. Он подумал, что сможет выйти из кабины, но переоценил свои силы и недооценил обезвоживание, которое к тому августовскому вечеру зашло слишком, слишком далеко. Ноги его подогнулись, и он упал на дорогу, тоже горячую. Постанывая, добрался до тени «мерседеса», напоминая хромого ворона. Сел, свесив голову и руки между согнутых колен, дыхание с хрипами вырывалось из его груди. Он тупо смотрел на два трупа, которые выкинул из «мерседеса». На женщину с браслетами на иссохших руках, на мужчину с гривой седых волос над мумифицированным обезьяньим лицом.