Противостояние полностью

– Если увидите Гарольда раньше меня… сохраните секрет. Хорошо?

– Конечно.

– Спокойной ночи, Фрэнни.

Ларри зашагал в том направлении, откуда появился. Она провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду, потом поднялась наверх и скользнула в постель под бок Стью, который по-прежнему крепко спал.

Гарольд, думала она, натягивая одеяло до подбородка. И как она могла сказать Ларри, такому милому и по-своему потерянному (но теперь все они были такими), что Гарольд Лаудер – толстый, не уверенный в себе и несовершеннолетний? Ей следовало сказать, что не так уж давно она видела мудрого Гарольда, изобретательного Гарольда, достойного подражания – что бы сделал Иисус? – Гарольда, когда тот, плача, в одних плавках, выкашивал лужайку во дворе? Ей следовало сказать, что иногда надутый и часто испуганный Гарольд, пришедший в Боулдер из Оганквита, превратился в громкоголосого политика, который хлопал тебя по плечу, широко улыбался, радостно здоровался, но при этом смотрел холодными, напрочь лишенными улыбки глазами ящерицы-ядозуба?

Фрэнни решила, что в эту ночь сна придется ждать долго. Гарольд без памяти влюбился в нее, а она без памяти влюбилась в Стью Редмана, и такое сплошь и рядом случалось в жестоком старом мире. А теперь всякий раз, когда она видела Гарольда, у нее по спине пробегал холодок. И пусть он похудел фунтов на десять, и прыщей у него поубавилось, она…

У Фрэнни перехватило дыхание, она приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза в темноте.

Что-то шевельнулось внутри.

Ее ладони легли на небольшую округлость живота. Конечно же, слишком рано. Наверное, всего лишь воображение. Да только…

Нет, не воображение.

Она медленно улеглась на спину, ее сердце билось гулко. Уже собралась разбудить Стью, но в последний момент передумала. Если бы это он подарил ей ребенка, а не Джесс… Тогда она разбудила бы его и разделила с ним этот миг радости. И разделит, когда шевельнется ее следующий ребенок. Если, конечно, он будет.

Движение повторилось, легкое, будто это было сокращение кишечника. Но она-то знала. Ребенок. Живой ребенок.

– Как же хорошо, – пробормотала она себе под нос, лежа на спине. Ларри Андервуд и Гарольд Лаудер были забыты. Все, что произошло с ней после того, как заболела мать, было забыто. Она ждала нового шевеления, прислушиваясь к существу, которое находилось внутри ее, и так и заснула, прислушиваясь. Ее ребенок жил.

Гарольд сидел на стуле на лужайке перед маленьким домиком, который выбрал себе сам, глядя на небо и думая о старой рок-н-ролльной песне. Рок он ненавидел, но эту песню помнил чуть ли не слово в слово, помнил даже название группы, которая ее исполняла, – «Кэти Янг энд инносентс». Солиста, вернее, солистку, отличал высокий, страстный, пронзительный голос, сразу приковывающий внимание. «Золотое наследие», – так отозвался об этой песне диджей. Взрыв из прошлого. Самое важное. По голосу создавалось впечатление, что солистке лет шестнадцать и она бледная, неприметная блондинка. Казалось, она поет картинке, которую большую часть времени держит в ящике туалетного столика, картинке, которую достает только поздно вечером, когда все в доме уже спят. В голосе слышалась беспомощность. Картинкой этой могла служить вырезка, позаимствованная из альбома старшей сестры, фотоснимок местного суперпарня – капитана футбольной команды или президента школьного совета учеников. Суперпарню в это время, возможно, делала минет капитанша группы поддержки, где-нибудь на пустынной дороге, куда позд ним вечером заезжают парочки, а далеко-далеко, в домике на окраине, девушка, у которой еще не выросла грудь, зато в углу рта пламенел прыщ, пела: Тысяча звезд на небе… дают они мне понять… тебя я люблю, и только тебя… скажи мне, что любишь меня… скажи мне, ты мой, только мой…

В эту ночь в небе над ним сияла не тысяча, а гораздо больше звезд – но не звезд влюбленных. Никакого тебе мягкого сияния Млечного Пути. Здесь, в миле над уровнем моря, звезды выглядели резкими и жестокими, миллиардом дыр в черном бархате, осколками льда, наколотыми Богом. Над Боулдером сверкали звезды человеконенавистников, и раз уж они сияли, Гарольд считал себя вправе загадывать на них желание. «Загадаю я желанье, знаю я, что загадать. Чтоб вы все подохли…»

Он сидел молча, откинув голову назад, эдакий размышляющий астроном. Волосы Гарольда отросли еще сильнее, но теперь он их регулярно мыл и аккуратно расчесывал. И от него уже не шел запах гниющей в газонокосилке травы. Даже прыщей стало меньше, и они заметно поблекли, потому что он отказался от сладостей. А тяжелая работа и долгие прогулки позволили немного согнать вес. В последние недели он несколько раз проходил мимо отражающей поверхности, а потом в удивлении оглядывался, словно видел в ней полнейшего незнакомца.