И он сам, полностью осознавая, что свободен в выборе, отверг эту новую возможность. Ухватившись за нее, он бы просто убил себя. Призраки всех унижений, выпавших на его долю, хором выступили против. Его убийственные мечты и честолюбивые замыслы сверхъестественным образом ожили и спросили, неужели он может так легко их забыть. В новом обществе Свободной зоны он мог быть всего лишь Гарольдом Лаудером. Там он мог стать принцем.
Злокачественная опухоль тянула его. Темный карнавал с чертовым колесом, огни которого вращались высоко над черной землей, с аттракционами, заполненными такими же выродками, как он сам, с главным павильоном, где львы жрали зрителей. Его манила эта нестройная музыка хаоса.
Он открыл дневник и твердо записал под звездным светом:
Сказано, что два самых больших человеческих греха – гордыня и ненависть. Так ли? Я склонен думать о них как о двух самых больших человеческих достоинствах. Отбросить гордыню и ненависть – все равно что сказать: ты изменишься на благо мира. Принять их, отталкиваться от них – более благородно, все равно что сказать: мир должен измениться на благо тебе. Меня ждет великое приключение.
Он закрыл книгу, вернулся в дом, положил «Гроссбух» в дыру на полу камина, аккуратно прикрыл плитой. Прошел в ванную, поставил лампу Коулмана на раковину, чтобы она освещала зеркало, и следующие пятнадцать минут практиковался в улыбках. У него уже неплохо получалось.
Листовки Ральфа, сообщающие о собрании восемнадцатого августа, появились по всему Боулдеру. Пошли разговоры, и обсуждались главным образом достоинства и недостатки семи членов организационного комитета.
Матушка Абагейл, утомленная донельзя, улеглась в кровать еще до того, как стемнело. Весь день к ее дому шли люди, всем хотелось знать, что она думает по этому поводу. Она отвечала, что, по ее мнению, в большинстве своем организационный комитет состоит из достойных людей. Ее гости хотели знать, войдет ли она в состав постоянного комитета, если такой будет сформирован на общем собрании. Она отвечала, что для нее это будет слишком утомительно, но она, конечно же, окажет комитету представителей помощь, если, конечно, к ней за таковой обратятся. Матушку снова и снова заверяли, что любой постоянный комитет, отказывающийся от ее помощи, сразу же прокатят. В тот вечер она ложилась в кровать усталая, но довольная.
Как и Ник Эндрос. За один день благодаря единственной листовке, отпечатанной на ручном мимеографе, обитатели Свободной зоны превратились из сборища беженцев в потенциальных избирателей. Им это нравилось. У них создавалось впечатление, что они наконец-то остановились после долгого периода свободного падения.
Днем Ральф отвез его на электростанцию. Он, Ральф и Стью договорились провести послезавтра предварительное совещание в доме Стью и Фрэнни. То есть у них оставалось два дня, чтобы послушать, что говорят люди.
Ник улыбнулся и закрыл руками свои бесполезные уши.
– Значит, прочитать по губам, – кивнул Стью. – Знаешь, Ник, я начинаю думать, что мы действительно сможем что-то сделать с этими сгоревшими турбогенераторами. Этот Брэд Китчнер – настоящий трудяга. Будь у нас десяток таких, как он, электростанция заработала бы к первому сентября.
Ник показал ему большой и указательный пальцы, сложенные в кольцо, и все вместе они прошли в здание.
Во второй половине того же дня Ларри Андервуд и Лео Рокуэй шагали на запад по Арапахоу-стрит. Ларри – с рюкзаком на плече, тем самым, с которым он проехал чуть ли не всю страну, но теперь в нем лежали только бутылка вина и полдесятка батончиков «Пейдей».