Противостояние.Том I полностью

За последний год, или около того, Молли и Джим были единственными, кто приезжал повидать ее. Остальные, похоже, забыли, что она ещё жива, но она могла это понять. Она пережила свое время и походила на динозавра, которому не стоило до таких пор задерживаться на земле, на существо, чье верное место — в музее (или на кладбище). Она могла понять их нежелание навещать ее, но не могла понять другого: почему у них нет желания вернуться и повидать свою землю. Не так уж много ее осталось, нет; всего несколько акров от некогда принадлежавшего им солидного надела. Тем не менее они по-прежнему владели хотя бы этим клочком; это все еще была их земля. Но черная публика, похоже, уже не очень-то заботилась о земле. Были и такие, которые, казалось, стыдились ее. Они уехали, чтобы жить в городах, и большинство из них, вроде Джима, неплохо устроились, но… как же у нее ныло сердце при мысли обо всех этих черных людях, живущих вдали от земли!

В позапрошлом году Молли и Джим хотели установить у нее сливной туалет и обиделись, когда она отказалась. Она попыталась объяснить им так, чтобы они поняли, но Молли снова и снова твердила только одно: «Матушка Абагейл, тебе сто шесть лет. Каково мне, по-твоему, знать, что ты ходишь сидеть в эту будку, когда на дворе двенадцать градусов ниже нуля? Разве ты не понимаешь, что от холода с тобой может случиться сердечный приступ?»

«Когда Господь захочет, Он призовет меня к себе», — сказала Абагейл, не прекращая вязать, и они, конечно, думали, что раз она не отрывала глаз от спиц, то и не видела, как они переглядывались друг с другом.

От каких-то привычных вещей просто невозможно отказаться, но, похоже, это одна из тех истин, которую никак не могут уразуметь молодые. А вот в 1982-м, когда ей исполнилось сто и Кэти с Дэвидом решили купить ей телевизор, она согласилась. Телевизор — чудесная машина, чтобы коротать время, когда ты предоставлена лишь самой себе. Но когда приехали Сюзи с Кристофером и сказали, что хотят подключить ее к городскому водоснабжению, она дала им от ворот поворот точно так же, как Молли и Джиму с их сливным унитазом. Они убеждали ее, что ее колодец обмелел и может вообще пересохнуть, случись еще одно лето вроде того, какое стояло в 1988-м, когда пришла засуха. Это было чистой правдой, но она продолжала твердить «нет». Они решили, конечно, что у нее едет крыша, что год от года разум ее все заметнее тускнеет, словно с него, как с покрытого лаком пола, постепенно сходит глянец, но сама она полагала, что голова у нее варит ничуть не хуже, чем прежде.

Она поднялась с сиденья, посыпала в дырку лимонного порошка и снова медленно выползла на солнце. Она старалась, чтобы в ее сортире держался приятный запах, но в таких старых ямах все равно бывает сыро, как бы приятно они ни пахли.

Словно голос Божий стал нашептывать ей на ухо, когда Крис и Сюзи предложили подключиться к городскому водопроводу… тот самый голос, что вразумлял ее, когда Молли и Джим хотели привезти ей тот китайский трон со сливной ручкой сбоку. Бог ведь на самом деле говорит с людьми; разве не говорил он с Ноем про ковчег, подсказывая ему, какой должна быть длина, ширина и глубина этого судна? Да. И она верила, что Он точно так же говорил с ней — не из горящего куста, не из столба пламени, а просто тихим, спокойным голосом, произносящим: «Абби, тебе еще понадобится твой ручной насос. Наслаждайся электричеством, сколько влезет, но держи свои керосиновые лампы полными и следи, чтобы фитили были в порядке. И сохрани погреб, как хранила его твоя мать. И смотри не дай всем этим молодым уговорить тебя на нечто такое, что, как ты знаешь, будет противоречить Моей воле, Абби. Они — твои отпрыски, но я — твой Отец».

Она задержалась посреди двора и взглянула на море кукурузы, вспоротое лишь грунтовой дорогой, идущей на север, к Дункану и Колумбусу. В трех милях от дома дорога переходила в асфальтовое шоссе. Кукуруза хорошо уродится в этом году, и это просто стыд и позор, что некому будет собирать урожай, кроме грачей. Грустно было думать о том, что большие красные уборочные машины останутся в сараях нынешним сентябрем, что не будет совместного дружного лущения кукурузы с соседями и деревенских танцулек. Грустно было думать, что впервые за сто восемь лет она не будет здесь, в Хемингфорд-Хоуме, наблюдать смену времен года, когда лето уступит место веселой языческой осени. Она бы так любила это лето, потому что оно должно было стать ее последним летом — это она ясно чувствовала. И на вечный отдых ее положат не здесь, а где-то на Западе, в чужой земле. Это было ужасно.