— Говори падлюка! Гук всё знает! Гук всё про тебя рассказал. — Несу я всякую околесицу из советских кинофильмов, пытаясь выбить подозреваемого из колеи. — Признавайся! Колоски с колхозных полей воровал? По глазам вижу, что воровал.
— Так голодно было.
— Все голодали, не ты один. По тебе уже и так десятерик плачет, а ещё «измена Родине». Зачем тушёнку втихаря в одну харю хомячил?
— Есть хотел.
— В плен как сдался?
— Не сдавался я, они сзади подкрались.
— А оружие твое где?
— Здесь, здесь оружие, — обрадовался Махмуд. — Я его под плащ палатку прибрал и ремень с подсумками тоже.
— Вася проверь. — Посылаю я Гусева к нашему биваку.
— А ты говори правду, — как всё было? И только попробуй соврать, мигом пулю схлопочешь, — продолжает мамлей.
— Значит пошёл ты посрать… А дальше? — помогаю, с началом рассказа я.
— Ну, когда натягивал штаны, тут меня по голове и стукнули. Очнулся только от холода и боли, кругом уже фашисты были. Один из них меня по лицу хлестал, а второй ножиком тыкал…
— Всё рассказал, о чём спрашивали?
— Я им ничего не сказал. — Ещё один пионер Коля Герасимов нашёлся, подумал я, и продолжил.
— Ладно, сначала расскажи, про что спрашивали, а потом будешь врать, про что не говорил. — Махмуд опустил голову.
— Спросили, — где посты? Сколько наших солдат впереди? Где лучше пройти? Сегодняшний пароль.
— Допрашивал, кто?
— Офицер ихний, на носилках лежал, книжка какой-то смотрел и задавал вопросы. Говорил как не русский. Если я не понимал, или долго тянул с ответом, били по голова и лицу. Вот я и сказал, что там, где меня взяли, очень много войск, и там лучше не ходить. Офицер подумал, посмотрел карту и ткнул пальцем, указав на болото и наведя на меня пистолет. Тогда я и сказал, что там проведу.
— Пароль, зачем назвал?
— Немцы его сами подслушали, а когда я попытался соврать, меня ударили. Когда сказал настоящий, бить перестали.
— Как догадался?
— Когда я сказал Бобруйск, офицер переспросил, — Вас? А тот, который меня бил, ответил, — я-я Бобруйск. И пинать, перестал.
— Как понял, что тебя офицер допрашивает?
— Фрицы его хером называли. То хер гаупман, то хер официр.
— Понятно. Дальше что?
— Немцы сначала посовещались, потом собрались. Валенки с меня сняли, чтобы не убежал, а потом заставили нести носилки. Сначала шли прямо, потом повернули налево. Вышли к болоту. По берегу выслали дозоры, проверить далеко ли наши. Когда дозорные вернулись и доложили, пошли через болото вперёд. Шагов двести шли нормально, потом лёд начал трещать и прогибаться. Послали вперёд меня. Я лёг на живот и пополз по-пластунски, а чтобы не убежал, к моей ноге привязали верёвку, и один из фрицев пополз за мной, остальные следом, и тоже ползком. Носилки и несколько солдат остались на месте, офицер ползти мог, но нужно было разведать дорогу. Заметив занесённую снегом полынью, я прополз по самому её краю, а потом повернул налево. Верёвка была длинная, и фриц, увидев, что я резко свернул, решил срезать угол, провалился и зарюхался в воду.
— Почему тогда не убежал?
— Я хотел, но впереди сплошные полыньи пошли, да и фриц меня за верёвку потянул, петля затянулась, и с ноги не снять, а руками я за кочку зацепился. Другие фашисты неподалёку, стрелять только потому не стали, что шум поднимать не решились.
— Дальше что?
— Фриц выполз, держась за верёвку, а потом мы поползли обратно и вернулись к берегу. А дальше вы знаете.
— Ну и что с ним делать будем? Товарищ лейтенант. — Спрашиваю я.
— А ваши предложения? Товарищ сержант.
— Я думаю просто расстрелять. И нам позору меньше, да и другим неповадно будет.
— Поддерживаю. Вот командира роты дождёмся, составим акт и шлёпнем перед строем. В трибунал думаю, передавать не будем. Зачем сор из избы выносить?
— Да, в трибунал ни к чему, а то ещё приговорят к высшей мере социальной защиты через повешенье, колоски припомнят, ещё что-нибудь найдут. Хотя, — может не будем торопиться? А, товарищ лейтенант? Всё-таки чистосердечное признание, плюс смягчающие обстоятельства.
— Можно и не торопиться. Во всём содеянном преступник сознался, а расстрелять мы его всегда успеем. А какие там смягчающие обстоятельства?
— Врага он в западню всё-таки завёл, хоть и не знал, что мы по его следу идём, так что можно сказать герой, почти как Иван Сусанин.
— Герой, а Родину предал.
— С этим не поспоришь, поэтому награждать его не будем, но и расстреливать тоже. А если крысятничать перестанет, то и бить его никто не будет.
— Да я, да мне, да никогда в жизни… — Поняв только то, что его не убьют, начинает оправдываться Рафик.
— Ты ещё перекрестись, правоверный. — Не выдержав, говорю я.
— А надо, — насторожился Махмуд…
