— Ма-а-алчать! Не р-рразговаривать, запасной сержант! Я — барон Рриоо! Под суд пойдете! Под тр-рибунал! Лично р-расстреляю!
Запасной сержант, перечница старая, струхнул, задний ход дает:
— Будете у двери стоять.
— Не волнуйтесь, — отвечает барон так надменно, как одни благородные говорят, — женщин и детей поднимать с места я не стану.
А смотрю я вглубь убежища — черные боги всем сонмом, что ж это делается! Женщины с детьми, девчонки, старухи… Мужиков — человек пять, два и те все инвалиды. Все сидят на нарах серые-пресерые, ведь сколько уж лет налетов не было, с первого вторжения, все уж, видно, забыть успели — что это за ужас, налеты то есть.
— Ну, — говорит барон, — ефрейтор, фамилия как?
— Ефрейтор Дал Ликва, — отвечаю.
И только я это сказал — боги всемогущие! Вот тут уж я решил, что настал конец окончательный, вернее, чем на фронте. Бомба во двор упала!
Все кругом как обрушится! Вой, визг, вопли, слезы. Свет погас, пылью цементной весь рот забило.
Голос барона — уверенный, властный, какой только у благородных бывает:
— Ти-х-хаа!
И ведь что значит — сила благородного чернокожего человека: затихли! Не то чтобы все и не то чтобы совсем, но, по крайней мере, бабы наши тыловые перестали сами себя воплями заводить.
— Где фонарь? — кричит барон, и тут я наконец вспоминаю, кто такой барон Рриоо: это же наш космолетчик, который последнюю атомную ракету сбил за Красной луной.
— Здесь, здесь фонарь, господин офицер, — отвечают ему женщины торопливо; где-то в клубах цементной пыли желтым конусом зажигается фонарь, и его передают барону. Он обводит лучом убежище: в проход рухнула балка, из-под нее торчат ноги. Это комендант, та самая тыловая крыса запасная, которая тут толкалась минуту назад. Напрочь его раздавило.
— Люди, ощупайте, спросите друг друга: раненые, убитые есть?
Тут плач и вопли почти совсем стихают, и выясняется, что, кроме коменданта, все живы, только многих ушибло штукатуркой, которая почти вся рухнула. Даже серьезно пораненных нет.
А мы четверо — господин барон, его баба (да нет, видно, она все же не баба, а вовсе дама, хоть и в форме береговухи), его белячок — белее белого со страху — и я — мы, оказывается, самые целые, потому как в проеме двери стояли.
Тут барон принимается командовать, и вот уже все успокоены, фонарь освещает потолок, а мы с ним отжимаем дверь, и он мне говорит:
— Ну что, ефрейтор, на разведку сходишь?
А его белячок, видно, застыдился, что струсил, и говорит:
— Господин барон, а мне можно?
А я ему говорю:
— Ну, пошли вдвоем.
И мы вылезаем. Темень там непроглядная: света нет нигде, но видно, что дом устоял, только стекла кое-где звенят — повышибало стекла, конечно. Глаза к темноте привыкли — вижу: за домом, где, помнится, сквер был — воронка. Вот оно куда бабахнуло!
Тут я суюсь в подворотню — на улицу, значит. Никого. В порту взрывы, пальба. На окраинах пальба. И слышу я, понимаешь, смаргудские пулеметы — больно звук характерный: не как у наших ручных — кы-гы-гы-гы-гы, а так вот — ча-ча-ча-ча-ча. Десант, значит!
Ах ты, бог ты мой Мамуба, покровитель солдат, думаю, надоуми!
И вижу — гонит по улице на велосипеде беляк-военсила. Посыльный, значит.
Я — своему белячку:
— Ну-кось, белый брат, перехвати его!
Белячок высовывается и как завопит:
— Цви гайр, бел шамоат, куцу хуну! — мол, по-ихнему, белый брат, стой сюда, что делается, скажи!
А белый, не тормозя, орет:
— На северной окраине и в порту — десант! Приказ командующего — всем на юг выходить! Понял? Всем на юг бечь!
Тут кидаемся мы назад в убежище, и не проходит и десяти минут, как толпа женщин, инвалидов и детей валит по улице в ту сторону, куда тот беляк уехал — на юг то есть. Впереди барон с автоматом коменданта, сзади я со своей пушкой.
Не знаю уж, как бы мы добежали и куда, да только попался нам пустой автобус. Рейсовый автобус, с номером. Написано: 6, Стадион «Медведей» — Ратуша.
Барон мне:
— Ефрейтор, посмотри!
Замети, значит, что у меня на петличках не только лопата, но и колесо.
Обегаю я автобус к левой передней дверце, а она открыта, стекло у ней выбито, и лежит на тротуаре водила — полголовы у него снесено. Это он, значит, дверь открыл, чтоб выпрыгнуть и в подворотню прятаться, да тут его осколком и шибануло. Прыгаю я за руль — ключи в замке, бензин, масло…
— Господин барон! — кричу. — На посадку всех!
Нахожу на щитке, где пассажирская дверь открывается, открываю. И господин барон со своей женщиной (ну, дамой, то есть) начинает всех этих тыловых наших страдальцев в автобус рассаживать. Набили мы полну коробочку: человек шестьдесят из убежища да по дороге еще которые пристали, ну и барон со своими.
