Часы на колокольне, дребезжа, пробили половину третьего. В четыре часа Карл Хейнц начинал работу. Он устал как собака и раздумывал, где бы ему на это время найти в деревне ночлег. По крайней мере на сегодня, до конца ночи. Днем он решит, как быть дальше. Вероятно, его коллега по работе знает кого-нибудь, у кого найдется для него уголок. Речь-то идет всего о каких-то пяти неделях. Он только что прошел призывную медицинскую комиссию и со дня на день ожидал повестки о призыве в Национальную народную армию сроком на восемнадцать месяцев. Полтора года — большой срок, и при определенных обстоятельствах они могут увеличиться до трех. Стоит только сказать районному военному комиссару, и его пошлют на унтер-офицерские курсы. Когда с ним беседовали сотрудники военкомата и он перечислял основания для получения отсрочки от призыва, все его мысли были только о девушке из Бахштельца. Не его шесть сестер и обязанность содержать хозяйство родителей, не его профессия и крайняя необходимость в нем кооператива, не намерения повышать свою квалификацию удерживали его в ту пору от предложения офицеров военкомата. Все, что было связано с его будущим, начиналось с Карин Бурмейстер. Но сейчас этой мечты больше не существует. Сейчас он без крыши над головой, без семьи, нуждающейся в нем.
Есть такие, которым никто не нужен для их счастья и благополучия. А он так жить не может. Он должен быть по-настоящему нужен другим. Так, как нужны сестры друг другу. Кто верит, что для таких, как он, общение с людьми необходимо, как пища и вода? Он знает, что некоторые только ухмыльнутся, услышав это. Ему коллектив необходим, и чем он больше, тем лучше. И он знает семью, которая ждет его, которая его примет, которая больше, чем бретшнейдеровская семья, или их бригада, или даже кооператив. «Это семья — величайшая и сильнейшая в стране. Слышите, вы? Или вы думаете, что я буду любой ценой держаться за ваше гнездо? Вы еще услышите о Карле Хейнце Бретшнейдере. Все! В том числе и ты, мать!» Он горько улыбнулся при мысли о том, какие физиономии будут у многих в деревне, когда там узнают, что он сегодня звонил в военкомат. Немногие могут себе представить, что найдется человек, который без намерения получить какие-либо льготы, например при поступлении на учебу, согласится добровольно пойти на три года в армию. Его, пожалуй, поймут только Хуго, Франц из партийного бюро, старый интербригадовец, сражавшийся в Испании, Гриша из Союза Свободной немецкой молодежи да Рут…
Тут он внезапно понял, где ему и в этот час будет открыта дверь. И он не ошибся…
— Тебе пора вставать, — прошептала она.
Он лежал с закрытыми глазами и чувствовал тепло ее тела. Ее губы нежно прикасались к его груди, шее, губам.
— Который час? — спросил он, не открывая глаз.
— Пять минут седьмого, — ответила она и попыталась нежно освободиться из его рук. — Мы опоздаем, Карл…
Ее слова прервал поцелуй. Еще в полусне он обнял ее.
Сияло утреннее солнце. Задернутые занавески задерживали свет, и казалось, что комната погружена в сумерки. Яркий луч солнца пробивался лишь сквозь щель в занавеске, пересекал комнату и падал на кровать, где девушка тормошила Карла Хейнца, и его голова беспомощно качалась из стороны в сторону. При этом на ее лицо все время падал луч света и безжалостно освещал черты, изуродованные рубцами от ожогов.
Это случилось на весеннем балу. Рут Коглан в ту пору исполнилось шестнадцать лет. Она была резвой, шаловливой девушкой, влюбленной в студента-медика. На бал она решила одеться волшебником: джинсы, рубашка с бахромой, полдюжины медных цепочек, ожерелье из нанизанных на нитки фруктовых косточек, всклокоченная прическа, металлические очки и окладистая борода. Для бороды она приспособила синтетические волокна из подушки, раскрашенные и наклеенные на марлю. К лицу это сооружение прикреплялось клейкой лентой. Более часа Рут не могли узнать парни и девушки, присутствовавшие на балу, пока какой-то пьяный негодяй не приставил к ее бороде горящую спичку. Мгновенно ее лицо превратилось в факел. Крик девушки, жуткая картина ее пылающей головы парализовали присутствовавших. Когда два парня поймали кричащую от ужаса и страшной боли Рут и погасили скатертью огонь, ожоги были уже так велики, что все усилия хирургов были тщетными: на лице остались безобразные шрамы.
