В 0.23 спасательная служба в С. была извещена дорожным мастером автострады о том, что на 172-м километре произошла катастрофа. В 0.27 к месту происшествия выехала оперативная группа окружной полиции. «Скорая помощь» прибыла почти одновременно с ней. Фары грузовика освещали место катастрофы. На проезжей части — следы крови и куски мяса. На бетоне был хорошо заметен тормозной след «вартбурга», который после столкновения с выбежавшими на дорогу свиньями, перевернувшись несколько раз, разбитый, лежал на картофельном поле. В стороне на покрывале виднелись два неподвижных тела.
Водитель грузовика первым увидел катастрофу. Он оповестил дорожного мастера и сделал все, что было в его силах. Он сообщил дорожной полиции, что светлый «вартбург» имел четырех пассажиров. Молодая девушка и парень были, очевидно, выброшены из машины. Шофер нашел их у подножия откоса. Проезжавший мимо водитель легкового автомобиля забрал их в больницу в С. Двух других шофер грузовика с большим трудом осторожно вытащил из разбитой машины, опасаясь, что вытекающий из бака бензин может вспыхнуть. Оба были без сознания. Молодой человек не подавал признаков жизни. У блондинки изо рта и носа шла кровь, пульс едва прощупывался и на ноге зияла рана.
Люди в белых халатах не теряли ни секунды. Каждое движение их было отработано. Через несколько минут санитарная машина с включенной мигалкой умчалась.
Полицейский из дорожной инспекции взглянул на документы пострадавших. По радио он сообщил своему начальству: «Владелец машины — профессор Иоахим Шорнбергер, Эльзенау, 12. Машина полностью разбита». Профессор доктор Шорнбергер был в это время на слете архитекторов в Магдебурге, а его жена находилась на излечении в Карловых Варах. Их единственный сын с приятелем и двумя девицами хотел провести уик-энд на даче профессора.
Сейчас он в полной тишине медленно плыл под большим черным парусом. Ему казалось, что прошла вечность, прежде чем он начал различать отдаленный звук отбойного молотка. Постепенно шум все увеличивался, приближался. Грохот нарастал, становился резче, пронзительнее. Сталь ударяла о камень. Эгон Шорнбергер не хотел приближаться к этому призрачному стаккато. Он пытался обороняться, напрягал всю свою волю против этих звуков. Но они становились все сильнее. Затем он почувствовал боль, безжалостную боль в ногах, в груди, в голове. Боль вырвала его из забытья и тьмы в дневной свет белой комнаты. Он увидел около себя двух человек, которые как будто ожидали чего-то. Мужчина, худой, бородатый, как христианский мученик, был не старше тридцати лет. Женщина, стоявшая рядом с ним, была одета в халат медицинской сестры и по возрасту могла быть его матерью.
— Ну, спортсмен, наконец-то мы вновь на этом свете, — промолвил бородач, который тоже был в белом халате. Он улыбнулся и кивнул сестре: — Теперь ему кое-что нужно сделать.
Сестра взяла в руки шприц. Эгон Шорнбергер едва почувствовал укол в руку. Боль сразу стала глуше и терпимее. Он попытался заговорить, но язык не слушался его.
«Машина… — думал он. — Что с машиной? И мои ноги… Что с ними? „Вартбург“ не прошел еще и трех тысяч километров. Я не чувствую ни ступней, ни колен. Только боль внизу. Мать и отец экономили четыре года, собирая на машину. Рука… Я не могу и рукой пошевелить…»
— Не беспокойся, — сказал врач и ободряюще потрепал его по щеке. — Пройдет несколько недель, и ты забудешь все боли и огорчения. Даю тебе честное слово.
— Это… это не… — Челюсти Эгона Шорнбергера сжало, как железными клещами. Он покачал головой, давая понять, что его волнуют другие вопросы, которые так же важны, как и вопросы о его состоянии.
Врач, казалось, догадался по сомкнутым губам пациента, что он хотел сказать.
— Твои друзья, не правда ли? — Он успокаивающе подмигнул: — Мы всех их поставим на ноги. Всех троих. И я думаю, совсем быстро. А теперь тебе нужно заснуть. Это сейчас, пожалуй, будет лучше всего!
Эгон Шорнбергер закрыл глаза. Морфий окутал его приятной теплотой. Однако не успокоил. Он смущенно искал объяснение тому, что его первые мысли были не о девушках и приятеле. Заботу о собственном состоянии здоровья он еще мог объяснить. Но то обстоятельство, что состояние отцовской машины, а не состояние здоровья друзей интересовало его в первую очередь, как только он пришел в сознание, жгло его стыдом.
«Как тот, кому собственный пфенниг дороже, чем глаз соседа», — подумал он с отвращением.
…Вдруг ему почудилось, что на светлой стене комнаты появились цветные пятна, которые, сливаясь, принимали очертания фигур и подступали к его кровати. Он узнал родителей и не удивился столь странному способу их появления и необычному виду. На отце был оливковый фартук с белыми зайчиками на груди и широкополая соломенная шляпа, как будто он только что косил траву на лужайке или чистил плавательный бассейн. Совсем по-другому выглядела фрау Шорнбергер. Она была закутана в элегантный хитон из вытканной серебром ткани, на шее — золотая цепь, которую ей привез муж из служебной командировки в Шри Ланку. Она беззвучно плакала, закрыв лицо руками.
