— Типичная история, — проговорил профессор Шорнбергер. Он оперся о стальную спинку кровати, как будто находился на кафедре. — Мотоцикла молодому человеку недостаточно. Ему нужен автомобиль. Он не ожидает, пока его собственные достижения принесут плоды. Никакого уважения к трудолюбию и бережливости родителей. Бери без зазрения совести все, что понравится! И в своей безграничной наглости он еще не доволен, когда его упрекают в этом!
Каждая фраза отдавалась в голове маленьким взрывом. И тем не менее Эгон оставался спокойным. Он сам удивлялся этому. Обычно подобные проповеди приводили его в бешенство. «По всей вероятности, это действие укола», — подумал он. А может быть, это потому, что он привык к ним и у него просто нет аргументов против этой болтовни. Сейчас должна начаться партия матери…
— Мы все делали для тебя, — промолвила фрау Шорнбергер, теребя носовой платок. — Ты первый в своем классе получил мотоцикл, а совсем недавно — портативный телевизор. У тебя собственная комната, свой плавательный бассейн, бунгало на берегу озера, лодка. Четыре года отец и я экономили деньги на покупку «вартбурга». Четыре года! Если бы ты, по крайней мере, попросил разрешения! Так нет, просто взял и разбил! И потом люди, разговоры… Нет, мой дорогой, нет!
Внезапно Эгон заметил маленького паучка, спускавшегося с белого потолка на невидимой паутинке. Он приземлился на кровать и уставился на него. У паучка оказалось человеческое лицо. Он косил, как учитель музыки, к которому родители водили его изучать игру на фортепиано в течение пяти лет. Паучок ядовито захихикал, уменьшился до макового зернышка и пополз по наволочке на тонких, как волосок, ножках.
— Ты знаешь, что сделал бы со мной мой отец? — спросил профессор Шорнбергер сына. — Он бы так обработал меня своим ремнем, что я минимум четыре недели не мог бы ходить на пляж!
Маленький паучок исчез.
— Семейный фашизм, — промолвил Эгон и посмотрел на родителей. Они смущенно переглянулись. — Вы сейчас полностью высказались… Больше не нужно!
— Что это значит? — Профессор Шорнбергер выпрямился в своем садовом переднике. — Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что вы остались мещанами, — спокойно пояснил Эгон. — И меня вы создали по своему образу и подобию. И это вас злит.
— Ты наше подобие? — Профессор Шорнбергер покачал с сомнением головой. — Ишь чего захотел!
— Откуда ты нахватался этой ерунды, мой дорогой? — с упреком произнесла мать.
Она уже не плакала: слезы размывали тушь на ресницах. Сейчас она выглядела значительно старше. Лицо матери говорило о том, что в ее жизни был не один трудный год.
Эгон закрыл глаза. Его охватила усталость. Родители удалялись от него все дальше и дальше. Он заговорил, хотя каждое слово требовало напряжения:
— Руины, водопровод для завода, битва за урожай… Может быть, тогда вы действительно были классом. А теперь, поверьте мне, вы выглядите совершенно иначе. Если кто-нибудь проберется в вашу дачу и опустошит холодильник, для вас это будет событие более трагическое, чем гибель какого-либо революционера в Южной Америке. Вам наплевать на то, что в нашей стране есть еще люди, которые живут в трущобах, зато вас волнует вопрос о том, что ваш бассейн в саду слишком мал. Любое средство считается допустимым, если оно применяется для благоустройства дачи. Это паршивое сооружение терзает вам сердце больше, чем убийства чилийских рабочих. Что, скажете нет? А ведь со мной в вашей комфортабельной калоше ехало еще три человека! Три! Я их уговорил на эту поездку. Не согласись они — с ними ничего бы не случилось. И что же теперь? Может быть, доктор не сказал мне правду. Может быть, Фредди погиб или Анке на всю жизнь осталась калекой… Или Сильвана… Вас это волнует или нет? Я понимаю, отлично понимаю! Мы здесь три Шорнбергера — плоть от плоти, кровь от крови. Я тоже вначале подумал не о товарищах, а об этом трижды проклятом автомобиле и куче денег, которых он стоил, а также о ярости, которая охватит вас… Что за превосходный семейный коллектив представляем мы с вами, боже мой!
Эгон Шорнбергер не мог больше продолжать. Его глаза увлажнились. Он зарыдал. В последний раз он рыдал так в детстве, когда у него нестерпимо болел зуб…
