Итак, мне придется рассказать в нескольких словах о своем детстве. Что? Конечно же это имеет прямое отношение к случившемуся. Как же иначе у вас может сложиться представление обо мне? О моей личности в целом? Иначе вы не поймете, кто прав. Таков порядок при разборе дела. Может быть, вы никогда не были в кино? А я так не впервой. Но об этом позже. Итак, о моей личности! Посмотрите, как он реагирует. Осторожное, господин Трихтлак! Осторожнее, я говорю! Я не личность? Да больше, чем вы. Вы… Вы… Вы, черт побери! Прошу извинения у высокого суда. Ах да, согласен, коллеги. Арно, ты здесь председатель, но в равной степени и для меня, а не только для господина директора, не так ли? И если он выкладывает перед вами свои доводы, то и мне это разрешено. Отлично, с чего я должен начать? Нет, социального происхождения у меня нет. А знаете ли вы, что сделали мой отец и моя мать, когда мне не было еще и двух лет? Просто-напросто бросили! Факт! На чердаке. Без жратвы. В дерьме. Окна плотно закрыты, двери на замке. А сами подались на золотой Запад. Минуточку, пожалуйста! Я не хочу вас разжалобить, однако каждый раз, когда…
Итак, тогда „стены“ еще не было. И сейчас я могу только сказать: ну и слава богу, а то они еще действительно могли бы стать моими родителями. Я ревел целый день, по все жильцы были на работе. К вечеру я мог едва пищать, и меня никто не услышал. Обнаружили меня значительно позже. Наверное, прошло несколько дней. Кто-то с кондитерской фабрики, где работала моя мать, зашел узнать, почему она не появляется. Отсутствия ее муженька вообще никто не заметил, как мне потом рассказывали. Женщина с фабрики заподозрила недоброе и подняла шум. Она вместе со слесарем и участковым нашла меня в дерьме, полумертвым, совсем обессилевшим от голода. После этого я пролежал шесть недель в детской клинике. Можешь не качать головой, Арно, все это зарегистрировано в протоколе. Даже в газете писали об этом. Весь город был возмущен, утверждает моя бабушка. Она хранит эту статью до сих пор вместе с последней фотокарточкой деда.
Из больницы меня и направили в приют. Там я пробыл целых три года. „Маленький белый голубь мира“ — эту песню я до сих пор знаю наизусть. Насколько я могу помнить, там было не так уж и плохо. Часто давали пудинги, я это не забуду до самой смерти. Ваниль с клубникой. Шоколад с ванилью. А главное — кисели. Красного, зеленого, желтого цвета. По праздникам я здорово наедался, честно! Что значит „к чему все это“? Спасибо, Арно! Умеренность — это хорошее слово в устах господина Трихтлака. Если бы он в свое время вел себя умеренно, ему не пришлось бы сейчас пропускать свой кофе через щель в зубах! Сейчас, Арно! Я уже перехожу к делу.
Из приюта меня забрала бабушка. Вначале бюрократы из ведомства не хотели отпускать меня. Дело в том, что у бабушки больные ноги и астма. Она уже в пятьдесят лет стала получать пенсию. Других детей, кроме сбежавшей дочери, у нее не было, а та даже пакетика кофе не удосужилась ей прислать ни разу. Но чтобы никто не сказал, что она не в состоянии меня содержать, бабушка начала заниматься вязанием. Пуловеры и тому подобное. Все, конечно, за деньги. Сначала она вязала спицами, потом кто-то достал ей маленькую вязальную машину. В кошельке у нее стали позвякивать деньги. Но ведь содержание ребенка обходится довольно дорого. Вот только один пример.
Взять, скажем, мой самокат. Когда мне было десять или одиннадцать лет, бабушка купила мне самокат. Естественно, на резиновых шинах. Хромированный руль. Тормоз. Обзорное зеркало и все прочее. Стоил он почти две сотни марок. А уже через два сезона его можно было тащить на свалку. Вместо него потребовался велосипед. Мне не надо было долго упрашивать бабушку. Поцелуй, несколько ласковых слов, и все начинало вертеться. Позже ее глаза и руки стали уже не столь проворными, но тогда я уже начал работать.
Итак, Ханнхен, запиши в протокол: счастливое детство. Бабушки — самые лучшие матери в мире, говорю я всегда. Речь идет о чувстве, понимаете? Это замечательно — знать, что дома есть кто-то, на кого ты можешь во всем положиться, что бы там ни случилось. Даже если на тебя спустят собаку, этот человек останется с тобой. Он возникает как стена между тобою и твоими преследователями и принимает на себя удары, предназначающиеся тебе. Безразлично, с какой стороны они наносятся.
