По ту сторону забора поля и дороги сливались в темную, слегка всхолмленную полосу. На столбах вспыхнули лампочки. И в окнах казарм через несколько минут зажегся свет. Андреас Юнгман сидел согнувшись на бруствере и пересыпал мягкий песок из одной руки в другую. Снова и снова. Он сам не знал, как и зачем пришел сюда. Он сидел здесь, пересыпал мелкий песок и тяжело дышал, как будто в течение нескольких часов сгружал лопатой уголь. Командир роты выслушал его и покачал головой: никакого краткосрочного отпуска, поскольку он не решит проблемы. «Предположим, вы успеете удержать жену от ее поступка, солдат Юнгман, вернетесь в роту в двадцать четыре часа в воскресенье. А вдруг в следующий вторник придет письмо от вашей жены, в котором она предъявит новый ультиматум… Нет, краткосрочный отпуск не внесет в это дело ясности. Или она есть, или ее нет. Запишитесь в увольнение, товарищ солдат! На конец недели».
Андреас сердито бросил горсть песка в окоп. «Для чего мне это увольнение, товарищ обер-лейтенант? Чтобы я смог навестить Дорис в больнице? Если она завтра пойдет туда, увольнение мне уже не нужно. А если она не пойдет, мы встретимся в субботу на вокзале. Но если она не приедет, тогда все, товарищ обер-лейтенант. А может быть, нет?..»
С целью или случайно при сооружении примерно десятиметровой системы окопов с позицией для гранатомета, нишей и пулеметным гнездом саперы приблизились довольно близко к забору. Нескольких ударов лопатой в последующем оказалось достаточно, чтобы проделать незаметный проход. Часовому стоит посмотреть одну минуту в другую сторону, и самоволка проходила успешно. По крайней мере, до тех пор, пока с той стороны забора кукуруза была высотой по грудь. Несколько недель назад в юго-восточной части территории был незаметно проделан другой проход. Андреас Юнгман узнал об этом совершенно случайно от одного так называемого «кандидата на увольнение», то есть солдата, подлежащего в скором времени демобилизации из армии. В комнате № 3 об этом не знал еще никто.
«Я смогу выбраться сразу же после вечерней поверки», — подумал Андреас. Он прикинул, что до Ротен Хирш ему потребуется максимум пятнадцать минут. Звонок по телефону. Такси. Если ему повезет, он сможет вернуться еще до подъема, размышлял Андреас, но в следующий момент вздрогнул, как от прикосновения к раскаленному железу. Он поднял голову и осмотрелся, как будто бы неподалеку мог стоять кто-то, кто мог знать его мысли. При принятии присяги он давал клятву быть честным и дисциплинированным, сознательно выполнять положения воинских уставов. Он не принадлежал к людям, для которых принятие присяги не имело большого значения. Он иногда встречал таких и относился к ним не лучше, чем к парням, которые включали на кладбище транзисторный приемник на полную мощь и срывали с могил цветы. На одном из занятий, предшествовавшем принятию присяги, замполит говорил о строгом наказании, которое неминуемо ждет по законам Республики каждого, кто нарушит присягу. Такого человека трудовой народ презирает. Клятвопреступник теряет свою честь! Во время последовавшего за этим перекура было необычно тихо. Только Шорнбергер не отказал себе в удовольствии пофилософствовать на предмет нормативного характера чести как элемента дифференцированного морального сознания.
«Нет, — подумал Андреас. Он выпрямился и ударил себя несколько раз ладонями по бедрам. — Нет, Дорис, этого ты со мной не сделаешь. Я люблю тебя. Я отдал бы тебе свою почку, если бы ты не смогла жить без этого. Глаз, если бы ты вдруг ослепла. Но моя честь должна оставаться моей. Честь не делится. Ее сохраняют или теряют раз и навсегда. То, что ты от меня требуешь, больше того, что я могу дать. В субботу я буду ждать тебя на вокзале. Но увольнение на конец недели я не возьму, поскольку для меня путь к этой больнице станет концом всех путей к тебе. Всех путей, Дорис. И тогда это будет действительно конец!»
Андреас медленно зашагал к гаражам, где начиналась выложенная камнем дорога. Внезапно он почувствовал голод и понял, что пропустил ужин. Его ноги налились тяжестью, болела голова, и тем не менее он ощущал благотворное облегчение. Ему стало ясно, что испытание на прочность, которого он ждал так долго, не закончилось с командой «Разойтись». Избранная им самим мерка является более строгой. Прыжок в стрелковый окоп, свистящие от натуги легкие, трудное командование отделением, холодная вода и марш по длинной, очень длинной дороге — все это, вместе взятое, потребовало от него меньше сил и воли, чем эти тихие полчаса, проведенные в раздумье.
Удары молотком гулко звучали в вечерней тишине. Металл бился о металл. Ворота одного из гаражей были широко открыты. Люди в черных комбинезонах работали в бронетранспортере. Рядом стоял фельдфебель с недовольным видом и жестикулировал. Кто-то шел по дороге навстречу Андреасу. Без головного убора, в тренировочном костюме.
— Друг, Андреас! — Это был Хейнц Кернер. Он остановился и ждал, пока Юнгман не подошел к нему. Довольный, хлопнул его рукой по плечу: — Я же знал. Я бы в этом даже поклялся!
