— Спали мы все вместе, мужская спальня была и женская. В куче теплее, ведь топить нельзя, дрова — дефицит и только для готовки. А под землей ой как сыро всегда, хоть летом, хоть зимой. Но у нас школу там для ребятишек устроили, там я и училась, и учительницей для тех, кто помладше, была. Уходили ведь в катакомбы целыми семьями, не оставишь детей малых дома одних. Особенно после того, как фрицы сразу, только заняли Одессу, сожгли заживо двадцать пять тысяч человек в пороховых складах. Вот и пришлось под землей и школу, и кухню, и госпиталь устраивать. Красный уголок, штаб — все своими руками соорудили. Топили нас несколько раз, фрицы узнали, в каких шахтах расположились партизаны, и пустили туда воду. А на выходе поставили автоматчиков, чтобы нас как крыс выкурить и расстрелять, когда побежим.
Глеб слушал внимательно, поражаясь мужеству людей, которые несколько лет прожили в суровейших условиях катакомб ради того, чтобы вносить свой вклад в борьбу с немецкими захватчиками. Сноровистая Фрося тоже качала головой и хмурилась от рассказов девушки, хотя пальцы ее порхали, словно две бабочки, то над широким картузом, то над пучком серой шерсти, в который превратилась найденная Ольгой пуховая варежка.
А девушка говорила, и вместе со словами из нее будто выходила многолетняя боль и ужас той жизни, которой она жила в постоянной опасности и жутких условиях, когда на твоих глазах умирают десятки и сотни людей. Они сейчас будто заново проходили перед ней, опять живые, истерзанные холодом, недоеданием и болезнями, однако верящие в победу.
— Мамочка моя была тоже, как вы, тетя Фрося, на все руки мастерица. И вот во всем разбиралась. Нас когда топить начали, такая паника была. Все плакали, кричали, прощались с жизнью, а мама им сказала, что вода уйдет, потому что стены пористые в катакомбах, из ракушечника! И оказалась права, хоть и было невыносимо страшно. Вода сначала по колени была, потом по грудь, а потом по горло. Те, кто повыше, брали на руки детей и удерживали по нескольку часов, чтобы те не захлебнулись. Мамочка, моя мамочка, тогда была такая уже худенькая, как я, и совсем слабая. Не могла меня удержать, потому что на руках у нее были трое малышей. У нее кончались силы, она едва стояла на столе из ракушечника и все равно меня хвалила, уговаривала. Еще немножко, Олечка, ты сможешь, ты такая сильная девочка. Хватайся за шею, за волосы, мне совсем не больно, держись со всей силы, доченька.
У Фроси хлынули слезы по щекам, а капитан Шубин опустил голову, чтобы не показать, как дрожат у него губы от той боли, что сжимала сердце.
Оля же улыбалась грустно и светло, вспоминая о том, как много раз умирала и выживала в подземных шахтах:
— Она оказалась права, вода ушла за несколько суток. Просочилась через стены. Правда, целый месяц мы сушили все, убирали плесень, заболели все сильно! Но главное, что не сдались и выдержали. Ни один человек не вышел на поверхность и не сдался фрицам.
После рассказа Ольги разведчик стал лучше понимать ее горячее желание отправиться с ним в разведку и отомстить фашистам за всех, кто погиб, не дождавшись победы. Он предложил девушке:
— Пока Фрося помогает нам с нарядом, давай с оружием разберемся. Стреляла когда-нибудь из пистолета?
Ольга замотала головой:
— Умею разбирать, собирать пистолет, винтовку. Знаю устройство мины, гранаты. Мы все изучали в катакомбах, тренировались с деревянными макетами, чтобы патроны не расходовать. Но из настоящего не стреляла ни разу.
— Ну вот сейчас попробуешь, выстрелишь. Найдем место и потренируемся, пристреляться надо. Этот малыш удобный, чтобы припрятать, но стрелять из него получится только с близкого расстояния. Если хочешь попасть и ранить, метров на пятнадцать нужно подойти, не меньше. Но лучше, чем нож.
Фрося ткнула пальцем в окно, где расстилалось поле, и с трудом выговорила:
— Сссытарое ккладибище, ттттаммм ссстреляйттти, ннннет ннникккого.
Белецкая с готовностью вскочила со своего места:
— Сейчас идемте! Я хочу обязательно попробовать.
Они с Шубиным вышли из барака, где жила Фрося, и направились к полю, которое когда-то служило городку кладбищем. Все кресты и памятники настолько покосились или проржавели, что превратились в остовы без надписей или дат, лишь печальное напоминание о тленности жизни.
Белецкая уверенно взяла браунинг маленькой ладошкой, проверила, заряжен ли он, опустила предохранитель:
— Куда целиться?
— Давай вон в ту табличку. — Разведчик ткнул в ржавый прямоугольник с нечитаемым от времени текстом. Цель была хорошо видна на заброшенном кладбище.
Ольга с трудом, но все же смогла взвести курок, поводила стволом, поймала в разрез прицела ржавый бок и нажала спусковой крючок. Выстрел! Пуля со звоном выбила ржавчину с таблички.
В воздухе повисло облачко порохового газа, Ольга повернулась к напарнику:
— Попала… руку только больно.
Капитан Шубин раскрыл ее ладошку и покачал головой — на нежной коже выступили синяки от отдачи пистолета. Он погладил почерневшие бугорки:
