Конечно, мужикам было странно, что вдруг барчата работают, по-мужицки работают, не "балуются", а настояще работают. Но мужики понимают, что это настоящее "дело", хотя и смотрят недоверчиво, даже презрительно, полагая, что барчонку никогда не дойти в работе до мужика. Мужики точно боятся, что если баре выучатся работать, то мужик потеряет всё своё значение, всё своё величие. Тут самолюбие мужика страдает. Вон из бар, а выучился и работает, "только где ему до всего дойти, далеко еще до мужика! Где ему быть хозяином, не с той стороны рыло затесано", - точно утешает себя мужик. Подсмеивается мужик, когда видит начинающего работать из интеллигентных, он ему смешон, как смешна нам обезьяна, подражающая человеку; относится он презрительно, но не злобно. Совсем иначе относятся полубаре, все эти барствующие, деревенские и селянские люди, носящие "пинжаки", презирающие необразованного мужика и его работу. Тут отношение вполне злобное. Как сын священника, грамотный, учёный, который мог бы быть псаломщиком, мог бы поступить на службу, мог бы дослужиться до чина, вдруг работает, да еще настояще работает, наряду с мужиками, с необразованными мужиками! Обидно. Ну, вот этакие-то больше и толковали, мужиков подтравливали, доносцы писали. Хотя мужики и говорили: "Что ж тут такого, они не таятся, на народе, работают, ни баловства, ни пустых делов! Ты поди-ка попаши - тут не до баловства", - однако и на мужиков, казалось мне под конец, оказали влияние. Или уж, может быть, "мнение" меня одолело, только замечаю: отдаешь мужику деньгу - уж он вертит бумажку, вертит, рассматривает. Эге! думаю, подозревает, не делаются ли у меня фальшивые бумаги! Весною еще чаще стали наезжать начальники, билеты у всех спрашивают, прописывают, рассматривают приезжих, осматривают, приметы их списывают, "приказано всех в лицо знать", говорят. Дети приехали. Смотрю, и у маленького гимназистика, чего прежде не бывало, тоже билет, он даже радуется, потому что теперь, как большой - при паспорте. Заехал начальник - я ему билеты детей представил для прописи.
- Ваших детей? Нет, помилуйте, не нужно.
- Да вы же говорили, чтобы у проезжих виды отбирать для прописки. А вдруг пойдет он на деревню с ребятами гулять, а десятский ему: "Где билет?". Нет уж, лучше пропишите.
Чем дальше, тем чаще стали наезжать начальники. И мне кажется, что расспрашивают, шпигуют, мужиков против меня подбивают. Стал я сильно пить, без перемежки. Заболел, ходить не мог, страшная одышка, грудь давит, сердцебиение, руки трясутся, выпьешь - на минуту как будто легче, а потом ещё хуже. От дела отбился, явилась страшная раздражительность, всякий пустяк раздражает, беспокоит... Пойдёшь в поле - нет сил идти, потом обливаешься, вернешься домой, возьмешь газетину, еще более раздражаешься, буквы сливаются в какой-то туман, и вдруг сквозь туман лезет лицо начальника в кепке... Сам понимаю, что уже до чертиков допился, сам знаю, что не нужно пить зелье, и не могу бросить, воли нет...
Однажды, под вечер, зашёл ко мне он, подвыпивши. Так зашёл, пошёл прогуляться и зашёл проведать. Выпили вместе, уходит он, пошёл и я проводить, сошли с крыльца, идёт по двору, вдруг он, не знаю уже почему, пришел в какое-то умиление, потрепал меня по плечу: "Молодец, - говорит, вы, А. Н., молодец! Наполеон! Настоящий Наполеон!..".
Через несколько дней ко мне приехал брат и ужаснулся. Приехали племянники и с ними знакомый доктор. Доктор посоветовал не пить и больше быть на воздухе. Я послушался - смерти испугался - и бросил.
Теперь здоров и не боюсь.
Вот как бывает".
Лично мне, наверное, рассказ Энгельгардта о нежелательных гостях, интересующихся всем и вся о персоне, находящейся под подозрением (даже под надзором), понятен больше, чем другим. В 1968 году попал я под маховик карательной машины и стал "жертвой политических репрессий". Пришлось мне провести три года "далеко от Москвы" и потом ещё семь лет жить на копеечные заработки от всяких временных работ, потому что на постоянную работу меня нигде не принимали, без объяснения причин. Помню первый день, когда я вернулся в Москву. В квартиру, где у меня была крохотная комнатка, годами никто без вызова не заглядывал. А тут один за другим, с интервалом в два часа, заявлялись электромонтёр, сантехник, работник почты, наконец, участковый милиционер, и всем нужно было меня видеть. В следующие дни соседи рассказывали мне по секрету, что их тоже навещали и расспрашивали обо мне. Потом визиты стали пореже, я к ним привык. Но стоило произойти в стране чему-либо чрезвычайному, как интерес ко мне, хотя я жил тихо и скромно, усиливался. В день, когда стало известно о смерти Брежнева, у меня снова перебывало несколько незваных гостей. Только после смерти Андропова я почувствовал, что такой навязчивый интерес ко мне вроде бы утих. Вот как бывает.
